Главные посты в двойном ведомстве князя Голицына занимали деятели Библейского общества. Созданное Голицыным по английскому образцу для перевода Библии на живые языки и распространения в России духовной литературы, оно представлялось отцам церкви слишком либеральным вмешательством в дела духовные. Православная церковь испокон веков занимала на Руси господствующее положение и была вернейшей опорой престола. Да и на престол-то русских царей венчали православные патриархи или, позднее, митрополиты. А тут православную церковь отдали в ведение министерства духовных дел — зауряд с иноверными исповеданиями, даже нехристианскими. Подумать только: дела православные ведались там наряду с католическими, протестантскими и даже магометанскими и еврейскими! Нет, такого унижения православной церкви митрополит Серафим допустить не мог, что бы там ни говорил князь Голицын. Он-то утверждал, что порядок сей задуман им не с какой-то там задней зловредной мыслью. Напротив, так можно якобы покончить с религиозными распрями, фанатизмом и нетерпимостью. Нет, Серафим, подогреваемый Аракчеевым, почитал нее эти нововведения министра духовных дел и народного просвещения, да и всю деятельность руководимого князем Библейского общества "развратом", подкопом под православную церковь, престол и отечество.
Ну как же, всеми важнейшими делами духовными под эгидой князя заправляли светские чиновники! Князь не нашел ничего лучшего, как поручить департамент духовных дел известному вольнодумцу Александру Ивановичу Тургеневу. Библейские мистики, которыми окружил себя князь Голицын, обнаруживали весьма высокомерные притязания, выдавали себя за истинных истолкователей религии и в своих поисках "внутренней веры" позволяли себе резко нападать на то, что они называли "наружной" или "внешней" церковью. Сам министр подавал этому первый пример. С негодованием наблюдал митрополит Серафим, как к Библейскому обществу, президентом которого был князь Голицын, льнуло все, что искало себе свободы от руководительства греко-российской церкви. В нем искали и находили покровителя всевозможные секты, общества, масонские ложи, выраставшие после заграничных походов, как грибы после дождя. Они привлекали к себе всё новых адептов в русском образованном обществе в ущерб православию — в этом митрополит был убежден твердо. Масонские ложи были переполнены, а церкви православные пустовали.
Да и сами деятели Библейского общества и министерства духовных дел во главе с князем Голицыным, открыто пренебрегая православными установлениями, то и дело отправлялись слушать проповеди либеральствующих католических священников, вроде известного в столице патера Геснера, съезжались на собрания масонских лож или, боже милостивый, посещали радения у госпожи Татариновой, привозили к ней даже особ царствующей фамилии! В речах на заседаниях Библейского общества и в еретических книгах, изданию которых покровительствовал Голицын, все больше напускалось мистического туману, проповедовалось создание какого-то нового Христова царства.
И вот тут-то на сцене появился архимандрит Фотий — недоучившийся студент Петербургской духовной академии, старообрядствующий исступленный фанатик, ярый враг всяких новшеств и веротерпимости, столь любезных сердцу князя Голицына.
У Фотия не было ни ума, ни образования, ни подобающего места в церковной иерархии, чтобы играть сколько-нибудь значительную роль в делах церкви. Но все это восполнялось безмерным честолюбием и яростным фанатизмом. Он ненавидел князя Голицына и завидовал даровитому проповеднику архиепископу Филарету, с которым министр духовных дел был в тесной дружбе. По словам весьма наблюдательного и осведомленного современника Филиппа Филипповича Вигеля, "архимандрит Юрьева монастыря Фотий с грубым чистосердечием соединял большую дальновидность, сильный дружбой Аракчеева и золотом Орловой-Чесменской, дерзнул быть душою заговора против него", то есть князя Голицына. Правда, другие современники, вполне признавая роль, которую Фотий сыграл в заговоре против Голицына, не склонны были разделять вигелевскую оценку его нравственных достоинств. "Грубое чистосердечие" Фотия казалось им фальшивым, дальновидности новгородского архимандрита, на их взгляд, доставало только на скандальные доносы и готовность служить "верой и правдой" Аракчееву, которого Юрьевский архимандрит называл "вельможей справедливым, приверженным паче всех к царю, истинным патриотом и сыном церкви, яко Георгий Победоносец". Даже один из страстных защитников Фотия вынужден был признать: "Никто не станет спорить, что он, как человек, погрешил раболепством Аракчееву, слишком восхвалял сего злонравного временщика".