Вдруг ночью на 10 ноября получаю телеграмму от своего отца: “Б. (мой младший брат) ранен, находится в Варшаве, разыщи его, эвакуируй к нам”.
Утром я отправилась разыскивать брата по госпиталям. Нашла в госпитале Красного Креста. Я так обрадовалась, что нашла его, но мне и в голову не приходило, что он мог быть ранен тяжело. Меня встретила старшая сестра милосердия. Я была озадачена слишком серьезным и каким-то нерешительным видом в разговоре со мной сестры в ответ на мои слова, что я хочу видеть моего брата. Я невольно спросила:
— Надеюсь, он ранен не опасно?
— Нет, опасно.
— Но не в голову, не в живот?
— В голову, — ответила она. — Сейчас я вам вызову старшего врача, поговорите с ним...
Я стояла ошеломленная. Вошел доктор и сказал мне, что брат 1-го ноября был ранен тяжело и контужен в голову, что 3-го ноября его доставили в бессознательном состоянии к ним в госпиталь, что у него беспрерывные рвоты, и он находится в бессознательном состоянии, по-видимому, без трепанации черепа не обойтись, что этот вопрос можно решить приблизительно через неделю, а говорить сейчас об эвакуации и не приходится.
Доктор вышел, я опустилась на стул и заплакала. Подошла старшая сестра и строго мне сказала:
— Если вы будете тут плакать, я не могу вас пустить к больному, успокойтесь и приходите в час дня, когда начнется прием, а мне надо и его подготовить к свиданию.
Я вышла на улицу прямо невменяемая, забежала в церковь, поставила свечку, на почту — послала телеграмму своим, и к знакомой — рассказать и выплакаться... В час я застыла перед открытыми настежь дверями указанной мне палаты, ища глазами брата; я увидела четыре кровати, на трех сидели раненые, на одной лежал кто-то с забинтованными головой и руками, поразивший меня своею бледностью: я не сразу в нем узнала своего брата. Он лежал с закрытыми глазами.
— Он спит? — спросила я тихонько ближайшего раненого.
— Он все время в таком состоянии, — грустно ответил тот.
Я бесшумно подошла к брату. Он открыл глаза.
— Ты, — прошептал он, — я тебя давно жду.
Я опустилась перед ним на колени и старалась его приласкать, не потревожив. Когда я вышла из госпиталя, меня охватил такой ужас, что, встречая на улице и в трамвае врачей, я обращалась к ним за советом, надеясь получить хоть какое-нибудь утешение, надежду, но получала ответ: “Раз рвоты не прекращаются — это знак, что поврежден череп, задет мозг”.
Значит, нет спасения!... Что делать? Как помочь?!... И вдруг у меня явилась мысль — отец Иоанн Кронштадтский! К нему с мольбой, он может, он спасет!
Прибежав домой, я быстро написала письмо своей приятельнице в Петербург, тоже большой почитательнице отца Иоанна, прося сейчас же поехать на могилу к нему, поставить свечку и помолиться за моего брата. Опустила письмо и как-то успокоилась; мне показалось, что я сделала самое главное. И вот тут совершилось чудо.
Когда на другой день я вошла в госпиталь, то на лестнице встретила сестру, которая ухаживала за моим братом, она с улыбкой мне сказала:
— Вашему брату лучше.
Первые слова брата были:
— Рвот со вчерашнего дня уже нет...
А дня через два рассказал он мне, что первые слова, которые он услышал, когда пришел в себя, — говорил один из соседей: — “Не хотел бы я быть так раненым, как этот молодой подпоручик, что если и выживет, то — верное сумасшествие”. Да и мне старшая сестра, на мой вопрос — “А если выздоровеет, последствия останутся?” — ответила: “Да, уж, конечно останутся”... А между тем с каждым днем брат оживал, рвоты ни разу не повторились, сознание вернулось, пищу стал принимать и через несколько дней мне доктора сказали:
— Опасность миновала, можете брата эвакуировать.
В марте месяце он уже ехал снова на фронт в свою бригаду, в которой провел всю Великую войну, а потом сражался и в Добровольческой армии.
Брат, за которого я молилась в 1914 году, служил в 26-й артиллерийской бригаде. Сейчас опять я считаю, что “мой крестный” (отец Иоанн Кронштадтский меня крестил) явил свою милость. Неожиданно брата, служащего теперь в отделе кадастра, привезли в больницу на операцию. Ее должны были произвести немедленно. Хирурги за исход ее не ручались (ущемление грыжи, а пока его довезли и освободился доктор, прошло больше шести часов). Я из больницы поехала домой, зажгла лампадку и помолилась отцу Иоанну Кронштадтскому и после этого поехала опять в больницу. Операция прошла благополучно, но главное то, что хирург сказал, что брату нельзя кашлять, а у него кашель после войны, когда он потерял свое здоровье, всегда — и днем и ночью, и вдруг он прекратился к нашему общему изумлению совершенно. Объясняю я это только молитвой святого отца Иоанна Кронштадтского».