«Брат мой, Степан Николаевич Пономарев, был женат на Юлии Георгиевне Белявской, дочери екатеринославского помещика. Свояченица брата, Елизавета Георгиевна, училась в Харькове. Будучи уже в старших классах, она заболела и лишилась дара слова — онемела. Ни лучшие харьковские профессора, ни заграничные не могли помочь больной и после длительных усилий принуждены были признать свое бессилие. Конечно, Лиза должна была оставить гимназию и жила в имении родителей.
Нетрудно представить отчаяние и горе родных. Убедившись в бессилии науки, мать Лизы написала отцу Иоанну Кронштадтскому, умоляя его помолиться за Лизу и исцелить ее небесной помощью. Батюшка ответил, что он помолится, что не надо приходить в отчаяние и что милость Божия неизмерима.
Однажды С. Н. Пономарев, тогда еще молодой офицер, приехал в имение Белявских. Дело было, кажется, перед Пасхой. После ужина все разошлись по своим комнатам. Ушла к себе и Лиза, попрежнему немая, печальная. Еще не успели заснуть, как раздался громкий и в то же время радостный и испуганный крик Лизы: “Мама, мама!”
Это было так неожиданно. Все бросились в комнату Лизы. Вне себя, в каком-то экстазе Лиза рассказала, что “сейчас в мою комнату вошел Батюшка (священник), благословил меня и велел мне громко позвать маму. Я и закричала: Мама, мама!”
По описанию Лизы, вошедший к ней Батюшка похож был на отца Иоанна Кронштадтского.
И Лиза, и ее родные, потрясенные чудом, горячо возблагодарили Бога и целителя отца Иоанна.
С тех пор Лиза была вполне здоровой, благополучно окончила гимназию и в свое время вышла замуж.
Со слов генерала Пономарева записал этот случай Генерального штаба генерал Борис Александрович Штейфон, о чем свидетельствую своей подписью.
1 мая 1937 г. Югославия.
Б. А. Штейфон».
Глава 65. Отец Иоанн воскрешает умерших
Отец Иоанн в своих творениях сам скромно упоминает о воскрешении умершего. Он пишет, что был приглашен помолиться об исцелении больного ребенка, а когда приехал, ребенок уже был обмерший, но после его молитвы ребенок ожил.
«Жена О-ва, вполне здоровая и видная женщина, уже имевшая троих или четверых детей, была еще раз беременна и готовилась стать матерью следующего ребенка.
И вдруг что-то случилось.
Женщина почувствовала себя скверно, температура поднялась до сорока, полнейшее бессилие и незнакомые ей дотоле боли нестерпимо мучили ее в течение уже многих дней.
Были вызваны, разумеется, лучшие врачи и акушерские светила Москвы, в коих, как известно, никогда не было недостатка в городе пироговских клиник.
“Не дай Бог, что творится у дяди! — сказал мне утром Саша Т, встретившись со мною как всегда в полковом манеже, на офицерской езде. — Лиза при смерти. Вчера был консилиум профессоров... Если сегодня не сделают какого-то кесарева сечения и не вынут из нее труп младенца, — Лиза умрет. Дядя в отчаянии, мама сидит неотлучно у них, в доме — ужас и смятение...”
После окончания ежедневных занятий в полку мы с Сашей взяли первого попавшегося лихача и помчались к О.
Уже по тому, как встретил нас в нижней прихожей дворецкий, было видно, что горе и ужас вместе царят в эти минуты в доме.
“Пока все по-старому... — шепотом сообщил нам старый слуга. — Барыня вся в жару и в бесчувствии... Только резать себя сегодня не дозволили... Просят сначала Батюшку из Кронштадта. Послали телеграмму”.
Вечером того же дня из Кронштадта пришла краткая депеша:
“Выезжаю курьерским, молюсь Господу. Иоанн Сергиев”.
Отец Иоанн Кронштадтский уже и раньше хорошо знал семью О. и бывал у них в доме во время своих проездов через Москву. И, вызванный телеграммой, он уже на другой день около полудня вошел в квартиру О. на Мясницкой, в которой к этому времени собралась целая толпа родственников и знакомых, покорно и благоговейно ждавших в большой гостиной, смежной с комнатой, где лежала больная.
“Где Лиза? — спросил отец Иоанн, обычной торопливой походкой входивший в гостиную. — Проводите меня к ней, а сами все оставайтесь здесь и не шумите”.
Отец Иоанн вошел в спальню умирающей и плотно закрыл за собою тяжелые двери.
Потянулись минуты — долгие, тяжкие, сложившиеся под конец в целые полчаса.
В гостиной, где собралась толпа близких, было тихо, как в могильном склепе.
И вдруг двери, ведущие в спальню, с шумом распахнулись настежь.
В дверях стоял седой старик в пастырской рясе, с одетою поверх ее старенькою епитрахилью, с редкою всклокоченною седенькою бородкой, с необычным лицом, красным от пережитого молитвенного напряжения и крупными каплями пота.