Да соединит Господь Бог всех верующих и да спасет мир наш. Поверьте, Ваше Высокопреосвященство, в мою искренность и преданность.
Полина Малькевич-Кошелева.
1933-го года Март месяц».
Случай был в 1931 году; а рассказан он был мне в 1933 году; потому что в этом году было столетие со дня кончины преп. Серафима; и я начал печатать житие его. И просил всех, знавших что об о. Серафиме, сообщить. Вот Полина Кошелева и пришла с подругою.
Следующий случай мне был описан и прислан в письме. Переписываю его тоже точно.
«Рассказ об исцелении о.Иоанном Кронштадтским сестры моей, Лидии Петровны Стахович в 1918году в г. Ливнах, Орловской губернии.
Сестра мне писала: теперь поговорю с тобою об отце Иоанне и великой милости Божией, из-за которой я исцелела от воспаления легких в 1918 году в г. Ливнах. Я рассказываю это немногим, так как проникнута великою благодарностью Богу и дорогому Батюшке, а только тем, которые прославляют Бога в делах Его. Я лежала уже 6 недель с воспалением легких и начинала поправляться, но компресса согревающего еще не снимали. Был ноябрь, очень холодный, а дров у нас не было; пришлось лежать в нетопленной комнате. Приехал доктор Маслов, велел снять компресс для консультации; пока он меня выслушивал, у меня зуб на зуб не попадал, так я озябла. На следующий день температура была 40, и доктор объявил, что захвачена вся правая сторона, то есть началась вся болезнь сначала, только с другой стороны. Я решила, что, конечно, не выживу, так как, лежа 6 недель, совсем потеряла силы, – где же их набрать еще на 6 недель? Мать моя ухаживала за мной день и ночь, и никогда даже не отдыхала днем. Я была ужасно эгоистична, никогда о ней не думала, ничем не щадила; из-за слабости сердца мне не велели двигаться; я поминутно ее тревожила и днем, и ночью, не заботясь о ее сне: «Мама, поверни подушку», «Мама, покрой меня» и т.д. Наступила ночь с 19 на 20 ноября – после того, что доктор объявил о возобновлении болезни. Я проснулась ночью: мне мешал слишком затянутый компресс. Я не задумалась разбудить маму, попросить у нее ножницы, разрезать бинт. Я говорю это для того, чтобы показать, что ни о чем возвышенном не думала-, а только о ножницах и бинте.
Мама только успела отойти к своей постели, как подошел ко мне отец Иоанн и строго, рассерженным голосом, сказал: «Как ты можешь по таким пустякам тревожить твою маму?» Я не подняла на него глаз, а видела край его черной с цветами, знакомой мне, рясы. Я ему ответила: «Батюшка я все кашляю, помолитесь о моем исцелении». И я услышала, как он говорит: «О здравии рабы Божией Лидии». Потом сделал движение, чтобы уйти. Я ему сказала: «Батюшка, останьтесь: я Вам расскажу всю нашу нужду». И я просила его, чтобы он избавил своими молитвами нас от сыпного тифа, он был повальный, почти в каждом доме; и чтобы не выселяли нас из квартиры, как грозили. Я понимала, что для меня это смерть, в 14 градусов мороза, больной. Потом я сказала: «Батюшка, если Вы правда меня исцеляете, то завтра утром пусть будет та температура, которую я назначу: 37,7; и я буду знать, что Вы правда были и что Вы меня исцеляете». Он находился возле меня. А потом стал у моих ног, и я его спросила: «Батюшка, у меня много Ваших фотографий; можно ли дать их Вашей почитательнице, Н.Д. Совримович и сказать ей, что это – Ваше благословение». Он улыбнулся своей светлой улыбкой, сказал: «Да, можешь!» – И скрылся.