«Не проси для него жизни, – сказал мне Батюшка, – а благой и промыслительной о нем воли Божией».
Теперь и я уже своим опытом знаю, что не следует своей воли и своего желания противопоставлять Промыслу Божию. Этого самого сына и выпросила я у Бога своей материнской скорбью, когда после приговора врачей обратилась телеграфно к о.Иоанну с мольбой о его спасении. Тогда он был спасен, а для чего, чтобы спустя 15 лет, пройдя через горнило учебной страды и много других страданий детской души, в расцвете сил и жизни, умереть самой страшной смертью, выпавшей на долю броненосца «Наварин».
Трудно, конечно, не понять и не поверить, читая эти воспоминания, как беспредельно дорога, священна, для всей семьи нашей память отца Иоанна Кроншадтского, этого светлого, доброго гения скорбящих, безнадежных и унывающих. Величайший из величайших людей был отец Иоанн Кронштадтский.
Все великие подвижники духа спасались в пустыне – бежали от людей. Отец Иоанн был обречен никогда не иметь часа отдыха и покоя».
Одновременно с брошюрою В.Т. Верховцевой я получил книгу, напечатанную в том же 1917 году, о новых чудесах о.Иоанна, совершившихся за время 1908–16 годов, то есть уже после смерти Батюшки. И эта книжка, вероятно, известна лишь немногим, а в ней описано 97 чудес. Я выпишу лишь очень немноге.
Об одном из чудес написано выдающимся лицом, б. ректором Казанского университета, а потом – ректором Петроградской духовной академии, в сане епископа. При постриге в монашество ему было дано имя Анастасий (фамилия – Александров). Я знал его и лично еще в мирском звании профессора. Это был весьма скромный человек, очень деликатный к людям. Вот он и написал о чуде над собой, совершенном по молитвам о.Иоанна; но по смирению даже не подписал своего имени. Переписываю его заявление в сокращении.
Книжка эта носит заглавие: «Милость Божия, по молитвам о.Иоанна Кронштадтского». Издана Иоанновским Женским монастырем на Карповке, в Петрограде в 1917 году (с. 138). «Дивен Бог...»
«Дивен Бог во святых Своих.
Не смею молчать о великой милости Божией, явленной на мне, грешном, Господом. Верю, что все это было по молитвам глубокочтимого пастыря, Батюшки отца Иоанна Кронштадтского.
22 года тому назад, в мае месяце 1894 года, в городе Казани пронеслась радостная для всех религиозных людей города весть, что великий Кронштадтский молитвенник, в Бозе почивающий теперь, приснопамятный Батюшка, отец протоиерей Иоанн Ильич Сергиев, скоро прибудет в этот город.
Одно благочестивое семейство, именитые граждане города, приглашают Батюшку к себе в дом. Знакомый с этим семейством, давний, хотя и заочный, – ибо ни разу не видел Батюшку, – но горячий и открытый почитатель приснопамятного благодетеля Кронштадтского и всей России, я одним из первых узнал об этом предстоящем, радостном для города событии, и был приглашен присутствовать в благочестивом семействе, имевшем великое утешение принимать дорогого для всех Батюшку у себя. Глубочайшее уважение к о.Иоанну, а вместе с тем и какой-то приятный страх великого почитания к светлой личности и высокохристианской деятельности этого всеми почитаемого пастыря овладели мной, и я как-то даже сразу испугался радости приглашения быть с Батюшкой, чувствуя свое недостоинство пред величием имени и подвигов приезжающего дорогого гостя. Душой стремясь быть в этот великий день в счастливом доме, я в то же время чего-то очень боялся, удерживался и даже спешил прямо уже отказаться от великой и высокой чести посещения этого, радовавшегося неземной радостью по случаю приема Батюшки знакомого семейства. Однако, все же сильно тянуло меня к нему: хотелось хоть немножко пожить тем святым настроением, которое есть в людях, видевших, беседовавших и принимавших у себя дорогого гостя-молитвенника. Но страх недостоинства опять брал перевес, и я то соглашался, а то наотрез отказывался быть в приглашавшем к себе дорогого Батюшку и меня доме, ссылаясь на благословную вину – невозможность; ибо скоро собирался поехать в обычную по летам для меня поездку из города на вакационное время для работ и занятий научными вопросами... Я стал уже готовиться к отъезду. Но Господь устрояет наши пути, – вдруг я заболел. Болезнь моя признана серьезной. Проходят дни, недели, уже наступает начало июня... Приходит весть, что Батюшка о.Иоанн скоро прибывает... Мое здоровье, по милости Божией, вдруг и быстро поправляется, как бы нарочно к приезду Батюшки. По совету врачей мне уже разрешено вставать и даже немного выходить на воздух... Это было как раз накануне приезда в Казань о.Иоанна! Утром в тот самый день, никому у себя не говоря ни слова, не сообщая ничего предупредительного также и членам этого семейства, где должен быть о.Иоанн, – я собираюсь с силами, без всякого разговора, тайно являюсь туда, прямо черным ходом; прося и прислугу никому не говорить, дабы о моем присутствии никто не знал. Остаюсь я в дальних комнатах так, чтобы мне только слышать молебен и хоть немного взглянуть на никогда мною не виденного дорогого пастыря-молитвенника, взглянуть, когда он будет молиться за нас, грешных, предстоящих и молящихся. Сижу в полном уединении, вдали от всех присутствующих и ожидающих в приемных комнатах Батюшку, никем не замеченный, и прислушиваюсь издали к шуму святого ожидания. Прибыл Батюшка. Настало время молитвы. Молебен совершается дорогим молитвенником; тут же и местное городское духовенство... Молебен кончен. Всех Батюшка подпускает ко св. кресту... Батюшка вдруг на мгновение останавливается, направляет свой взор в сторону комнаты, где никому неизвестный был я; и вопрошает: «А что же профессор-то не идет ко св. кресту?» Все удивлены, не зная о ком говорится: какой профессор, где он, кто он?! «А вот он там, далеко в комнате», – был ответ Батюшки, с указанием на ту далекую комнату, где никому невидимым и неизвестным оставался я. Пораженный всем слышанным и виденным в данную минуту, я должен был появиться. Решительно после этого показываюсь я в зальную комнату, неожиданно для всех, даже для хозяев. При общем недоумении прохожу из дальних комнат прямо к Батюшке и подхожу, чтобы приложиться к св. кресту, бывшему в руках у Батюшки о.Иоанна. Батюшка допускает; но ласково и снисходительно, повторяя несколько раз слова, говорит: ах, какой же вы, что это не хотели подойти ко св. кресту! А ведь сами будете со временем других допускать». В смущении, сознавая свою виновность, я что-то изъяснял высокочтимому пастырю в свое оправдание; но он мало обращал на это внимания и только настойчиво повторял свое: «А ведь сами со временем будет допускать других ко св. кресту. Да, будете!..» Следовали мои возражения: «Как же это так? я ведь светский человек, никогда не мыслил об этом и не готовился, занимаюсь иным делом, собираюсь работать в своей области и еду в путешествие...» А на все было его доброе благословение и ласковое замечание: «Я знаю. И Бог благословит вас; но вот сами будете других допускать ко св. кресту. А вот теперь не подходите?»