«У Батюшки, у Батюшки. Он сегодня не служит в соборе». Когда я подошел к дому, в котором живет отец Иоанн; там собралось несколько сот оборванцев; и народ продолжал стекаться со всех сторон. «Стройся, стройся», – слышались голоса. Сотни собравшейся голи начали становиться вдоль забора, начиная от дома о.Иоанна по направлению к Дому трудолюбия. На одной стороне становились мужчины; на противоположной панели – женщины. Меньше чем в 5 минут образовалась длинная лента из человеческих фигур, примерно в полверсты. Бедняки стояли в три колонны, то есть по три человека в ряд, так что занимали всю панель; женщин было гораздо меньше мужчин. Все ждали. Еще не было 6 часов, когда из калитки хорошо знакомого «золоторотцам» дома вышел батюшка. Толпа заколыхалась; но все остались на местах, обнажив только головы. Отец Иоанн снял свою шляпу; сделал поклон своим «детям», перекрестился на видневшийся вдали храм. И пошел по строю. Раз, два, три,... десять,... двадцать... – двадцатый получил рубль для раздела с 19 коллегами. Опять: раз, два, три,... десять,... двадцать... – и опять рубль. Так до самого конца строя. Только что кончился счет, вся толпа бросилась со своих мест к батюшке: кто становился на колени; кто ловил руку батюшки для поцелуя; кто просил благословения, молитвы; некоторые рассказывали свои нужды. И о.Иоанн всех удовлетворял; никому не отказывал; видно было, что почтенный пастырь сроднился с этой средой; понимает их без слов, по одному намеку, точно так же, как и толпа понимает по одним жестам. Окруженный и сопровождаемый своими «детьми», о.Иоанн медленно движется к собору Андрея Первозванного или церкви Дома трудолюбия для служения ранней обедни. Исчез батюшка в дверях храма, и толпа рассеивается по городу; лишь ничтожная часть остается на паперти для сбора подаяний. Это уже профессиональные нищие, которых, однако, сравнительно очень немного. Бедняки привыкли смотреть на заботы о них почтенного пастыря, как на что-то должное, почти законное. Если иногда случается, что при разделе «строй» получает по 2 копейки на человека, вместо ожидавшихся 3-х (или 5), то раздаются громкие протестующие голоса: «Не брать, ребята; ничего не брать; не надо! Этак завтра батюшка по копейке даст! Что ж? Мы будем на улице ночевать, что ли?! А в ночлежном приюте взимается по три копейки с человека. Митрич! Ступай депутатом к батюшке: скажи, что меньше 3-х мы не берем!» Впрочем, эти голоса никогда не одерживали победы и оставались в ничтожном меньшинстве. Ни «Митрич», и никто другой не решились бы идти с протестом; а так погалдят, пошумят; но возьмут, конечно, то, что дадут, и разбредутся по домам. Теперь о.Иоанн уже не раздает нищим сам денег. Вместо него деньги выдаются им чрез особенных доверенных лиц у Петербургских ворот. Какая действительно здесь масса нищих. Сколько нужно иметь силы духа, чтобы научиться изо дня в день, из месяца в месяц, из года в год, с великим состраданием и нежной лаской смотреть в глаза этой нищете, этому убожеству, этим рубищам, слушать этот вечный стон человечества. Между прочим, ходил такой слух еще в начальные годы священства Батюшки. Приходил он ежедневно в одну маленькую лавочку с тем, чтобы разменять бумажные деньги на 3-копеечную медь для нищих. «Эх, батюшка! Как вы мешаете мне своим разменом! Через вас приходится задерживать клиентов покупателей!» – так выговаривал хозяин лавочки о.Иоанну. Ничего не сказав в свое оправдание, батюшка начал разменивать деньги для бедняков в другой лавочке. И у первого хозяина немедленно стал замечаться утек покупателей; так что он сам стал просить о.Иоанна разменивать деньги у него по-прежнему. И батюшка снова охотно воротился к прежнему порядку». А дальше я опять выписываю из студенческой книжки. «Рано поутру выходя после обедни из церкви, о.Иоанн всегда бывал окружен кучкой нищих, бедняков, обращающихся к нему за помощью: одному нужно платье; другому несколько копеек на пропитание; у третьего сапоги худы. Отец Иоанн терпеливо выслушивает каждого. «Не обманываешь ли ты меня, о Христе брат? – спрашивает о.Иоанн того или другого из своих просителей. – Денег у меня не много; а видишь, сколько помочь нужно?» Проситель начинает уверять в правдивости своих слов; и дело кончается тем, что о.Иоанн, по силе возможности, наделяет его деньгами. Иногда он сам отправляется с своими просителями на рынок; и так покупает платье, сапоги, пищу, – кому что нужно. Нисколько не удивительно, если такого пастыря скоро все узнали. Весть о молодом необыкновенном священнике стала быстро распространяться по Кронштадту. Рассказы о подвигах милосердия, любви и о плодах молитвы ходили из уст в уста». Бывали и такие случаи. Отец Иоанн отдавал значительные суммы, попадавшие к нему в карман от жертвователей. Не раз он отдавал целые конверты с тысячами рублей. Если жертвователь или богатая жертвовательница, потом спохватившись, говорили Батюшке, что в конверте вложено несколько тысяч рублей, то он отвечал на это, что этот человек именно в них-то и нуждается и что Сам Бог посылает ему эту помощь, и теперь уж деньги принадлежат ему, а не жертвователям. А потом оказывалось, что обедневшей женщине или даже военному человеку как раз нужна была такая сумма, которую он вынул из кармана; и те на этот случай оказывались истинными бедняками, иной раз даже готовыми на самоубийство, не будь такой неожиданной помощи. Не нужно думать, что о.Иоанн совсем без разбору раздавал помощь. Разве «вы не знаете, – говорил он в одной из проповедей, – что Сам Господь в лице нищего принимает милостыню, и Сам воздаст вам сторицею и в сем веке, и в будущем жизнь вечную даст вам, если до конца жизни своей будете милосерды. Вы говорите о нищем: он – нищий да пьяница! Но верно ли это вы знаете? Не напрасно ли бросаете в него камень осуждения? Если доподлинно знаете, что он пропивает милостыню, не подавайте ему, не потворствуйте праздности, тунеядству и пьянству. Но и будьте осторожны в своем суде: не осудить бы вам в праздности и тунеядстве истинно-бедного, больного, бессильного, старого, увечного, сироту бесприютного; словом: не презреть бы вам нищего напрасно, по одному подозрению в лживости, по скупости, гордости и злобе сердца своего! Как часто бывает, что оскорбляют ни за что такого бедного, который достоин всякого сострадания! Да и вообще, мы на презрение, на злобу, на раздражительность к меньшей братии Христовой – щедры; а на уважение, на любовь и сострадательность к ним, как к членам нашим и к членам Самого Иисуса Христа, на снисходительность к их немощам – очень скупы. Ибо всегда ли от души и от доброго сердца, с должным уважением к личности человека и христианина подают некоторые из нас нищим свои копейки и полукопейки? Всегда ли с верою во Христа и для Христа, столько всех нас возлюбившего, столько всех нас почтившего Своим вочеловечением, столько для нас недостойных показавшего самопожертвования и крайнего снисхождения? Нищих осуждаем за всякий сучек в глазу их, за всякое пятно в жизни их; а сами себя зачем строго не осуждаем? Им готовы ставить в вину почти то, что они едят и пьют, и живут на одной с нами земле, освещаются тем же солнцем, дышат тем же воздухом, ходят в тот же храм Божий, и вообще, пользуются тем же правами человечества? «Не судите, – братия мои, – да не судими будете» (Мф.7:1) со всею строгостию Божественного правосудия; но лучше «от сущих дадите милостыню» (Лк.11:41). Это будет безопаснее. Это исходатайствует вам самим милость на суде: ибо «милостивии... помиловани будут» (Мф.5:7).