Навестивший больного в половине декабря протоиерей Ф.О. застал его в кровати за книгой. Он несколько похудел; но был такой же светлый, приветливый.
«Вот лежу и читаю Четь-Минеи: какое сладостное чтение! Какой слог у святого Димитрия! – говорил о.Иоанн.
Тут же на столике лежало святое Евангелие. Указывая на него, о.Иоанн прибавил: «Да, – и со святым Евангелием (то есть лежу): ведь душа-то голодает. Я привык быть с людьми и с Богом. Сколько дней я не служу Божественной Литургии! Как святое таинство подняло бы меня! Вот дня через 3–4 я надеюсь отслужить раннюю литургию».
Но конечно, это желание больного было неосуществимо: болезнь, сопровождавшаяся упадком сил, приковала его к постели. Тяжелые страдания он переносил бодро.
– Один Бог видит: какое это испытание! – говорил он о. О-му. – Я переносил такие страдания, хоть кричи на крик!
Несмотря на болезнь о.Иоанн, кроме чтения священных книг, занимался до святок и письменным трудом, о чем свидетельствуют несколько нумеров газеты «Котлин», в которых помещались проповеди о.Иоанна на текущие праздники.
2 января, чувствуя сильную слабость, он обратился к своему сослужителю, ключарю Андреевского собора, прот. Попову, с следующим письмом:
«Ваше Высокопреподобие, достопочтенный собрат, о. Александр Петрович!
Пришло мне на мысль принять святое таинство елеосвящения, по чину Святой Церкви, – которое и прошу соборною братиею совершить завтра, после поздней литургии, взяв с собою из храма Святые Дары в потире.
При этом – моя покорная просьба всей братии: совершить святое таинство – громко выговаривая все, чтобы я мог слышать, чувствовать и молиться с Вами».
Желание о.Иоанна было исполнено. После литургии, при звоне колоколов, из Андреевского собора, на квартиру его двинулась торжественная процессия духовенства со Святыми Дарами, в сопровождении крестного хода и многочисленной толпы народа, почитателей о.Иоанна.
Тяжелую картину представяло это громадное сборище: стоны, плач и рыдание стояли в воздухе, мешаясь с звуками пасхального канона «Воскресения день», с пением которого двигалась процессия.
В квартире собрались – супруга, родственники и близкие сотрудники о.Иоанна.
При вносе Св. Даров он встал с постели. Принял от о. протоиерея Попова чашу со Св. Дарами; и сам причастился.
Затем опять лег.
Началось совершение таинства елеосвящения, в котором принимали участие семь священников и три диакона.
Трогательная и незабвенная была картина, когда с молитвою все священники возложили Евангелие на голову о.Иоанна...
Сердце обливалось кровию...
После отпуста о. Попов обратился к о.Иоанну и сказал: «Высокопреподобнейший отец протоиерей, достославнейший собрат!» Сначала он поздравил его с таинством и выразил надежду на выздоровление. А потом добавил: «Не могу выдержать тех слез, которые слышны из окна! Не могу не исполнить тех заветных пожеланий жителей города Кронштадта, которые просили меня принести тебе от них поздравление их. Они до сих пор не могут примириться с мыслью, что так давно не видят тебя! И желают, чтобы Господь воздвиг тебя, деятеля их спасения. Их любовь к тебе и твоя к ним – так тесны, что нельзя представить тебя разлученным от них ни теперь, ни в будущем! Недаром молва назвала тебя – Кронштадтским!»
Отец Иоанн благодарил о. Александра; благодарил всех; расцеловался и простился со всеми; после чего процессия в том же порядке, при колокольном звоне, вернулась в собор».
Все это переписано мною из «Странника» 1905 г., за февраль (325–327 с.).
Как видно, смерть была уже на пороге... И хотя таинство елеосвящения собственно должно совершаться над больными, но обычно оно делается над умирающими; поэтому елеосвящение называется еще и «последним» таинством: уже это одно говорит о крайней серьезности положения Батюшки. Можно сказать, что и он, и сродники, и почитатели его – как бы готовились хоронить его.
Поэтому я и выразился, что о.Иоанн дважды умирал.
Ему в то время было 75 лет, и шел 76-й год.
Но уже с конца 1904 года о.Иоанна стала беспокоить мысль о смерти. В декабре 1904 года о. протоиерей Иоанн Сергиев вошел к Высокопреосвященнейшему Митрополиту Антонию с прошением, – от 12 декабря – следующего содержания:
«За последние месяцы моей жизни, чувствуя в себе недомогание и старческие болезни и приближаясь к концу земного поприща, я обращаюсь к Вам, милостивейший мой архипастырь, с покорнейшей моей просьбой – разрешить, в случае моей смерти, проводить меня в вечность и отпеть меня, при Вашем предстоятельстве, в основанном женском Иоанновском монастыре, а тело мое погребсти под нижним храмом преподобного Иоанна Рыльского».