Но всячески – крест нужно нести всем! Впрочем, и нам Господь повелел просить в молитве Своей: «не введи нас во искушение», а если уж вводишь, то «избави от лукавого», от зла.
Еще – в заключении этого общепринципиального отдела – скажу следующее. Пусть никто не думает, чтобы такие воззрения сделали христиан равнодушными к земле, отшельниками, пустынниками, юродивыми. Таких ведь буквально единицы! Остальные живут в мирских условиях, женятся, строят. И христианство не только этого не запрещает им, но требует исполнения общественного долга. Больше того: исполнение долга ставится условием спасения, царство земное есть путь к Царству Небесному. И при этом от нас требуется быть любящими, честными, самоотверженными, терпеливыми, вообще – нравственными. Это всякому христианину известно! Если же мы не делаем этого, как должно, то мы – плохие христиане.
И тогда Господь Сам посылает нам скорби, чтобы мы всмотрелись в себя: христиане ли мы?
После таких общих рассуждений обратимся к о.Иоанну. Мало того: он совершенно был уверен, что религиозное направление в обществе способствует и политическому благополучию. Как же он после этого мог быть «постыдно равнодушным»? Предполагать это значило бы не понимать ни его пламенного духа, ни учения христианства! Однако в его дневниках и проповедях мы много раз видели обличение им начальников, богачей, лицемеров! Это – очевидно! Он с восторгом вспоминал об общем житии первохристиан, как об идеальном христианстве. И постоянно учил, что идея Церкви требует от нас отношения друг к другу как – брата к брату.
Если же он не говорил худого о современной ему власти, то не потому, что он боялся этого, а потому, что христианство требовало любви даже ко врагам, и, быть может, даже потому, что не хотел «подливать масла» в надвигавшийся уже пожар 60-хгодов XIX века и 1905 года!
Подобное мы могли бы сказать и теперь. Но и то, и другое было бы и греховно, и вредно, и антилояльно. Да и то имеются основания утверждать, что перед смертью он имел «беседу чрезвычайной важности» с посетившими его гостями. Содержание ее осталось неизвестным, но, думается, она касалась высшей политики.
Поэтому его политические проповеди нужно поставить ему – тоже в заслугу.
Примечательно и его личное отношение к скорбям своим. Как мы видим, он неоднократно желает себе скорбей: «Господи! не оставь меня без испытания»; «Жажди искушений», – советует он и другим с своего собственного примера, благополучие нам – «опасно», и т.д. И как часто он вспоминает и о мученических подвигах, и о многолетних лишениях пустынников, и о своих болезнях, которых он не избегал, а после даже хвалил и благодарил Бога за них!
Если же мы не выписываем теперь выдержек об этом, – то времена стали иными: мы тоже должны быть искренно лояльными к власти, и даже любить и чтить ее.
Ведь и наша христианская жизнь коренится в вере. А тем более это нужно сказать про о.Иоанна. Не случайно описание его жизни заканчивается пламенным желанием: видеть Художника всего мира и Спасителя!
Имяславие
Этот вопрос ныне уже многим стал неизвестен; другие – забыли уже о нем. Но иным он помнится еще. Во всяком случае – Богом он не может быть забыт: у Него – всему «вечная память». И по одному этому необходимо помнить о данном вопросе тем, у которых это время (1911–1912) еще в памяти. Кроме того, нужно снять с памяти о.Иоанна это темное пятно, будто он принадлежал к какой-нибудь ереси! Если бы это было на самом деле, то вся его святость становится под вопрос: никакой еретик не может претендовать не только на святость, но и на простую добрую память; всякий еретик подлежит анафеме, отлучению от Святой Церкви.
А как увидим, имя Батюшки о.Иоанна тесно связано с имяславием.
Вспомню о собственном ощущении, когда было осуждено учение так называемых «имябожников». Это было летом (вероятно 1913). Я проживал на родине. Мне пришлось прочитать в «Церковных Ведомостях» об этом осуждении. И не разбираясь еще в данном вопросе с богословской точки зрения, я, однако, ощутил также острый духовный удар, будто от меня потребовали отречения от Православия. И с той поры и доныне (1954) вот уже 40 лет, я не могу успокоиться окончательно. Четыре года тому назад, когда я был близок к смерти, я даже сделал «завещание» по этому поводу, желая снять (с себя, по крайней мере) возможное обвинение, будто и я как-то повинен в этом осуждении, хотя бы одним самим молчаливым согласием с ним.