– Вот, батюшка, – запричитала она, низко кланяясь, – племянник мой, сапожник, о котором я вам позавчерась докладывала... Пьет без просыпу, то есть жаднее на водку, чем овца на зелень. И до тех пор, говорит, буду испивать, пока батюшка не благословит снять с него мерку для сапог. Как, говорит, сниму с него мерку – так, говорит, и всю болезнь с меня разом снимет!..
Отец Иоанн оглядел отечески строго трепещущего как лист племянника Матрены Марковны.
– Правду она говорит?
Тот без слов, обливаясь слезами, рухнул наземь, к ногам батюшки. Отец Иоанн пожал плечами, благодушно улыбнулся и, протянув вперед правую ногу, промолвил:
– Ну, ладно, снимай!
Субъект с фиолетовым носом, захлебываясь от восторга, стал снимать мерку. Этим промежутком, разумеется, не замедлили воспользоваться, и на сцену теперь явились целые три, очень характерные, женские фигуры. Первая протолкнувшаяся из толпы женщина, имевшая вид странницы из простого звания – вся в черном, с молодым весноватым и умиленным лицом – несла на тарелке четыре огромные просфоры, перевязанные каждая крест на крест розовыми ленточками. Странница быстро опустилась перед отцом Иоанном на колени и заговорила прерывающимся голосом:
– Батюшка, дорогой, прими ты мое смиренное приношение!.. Сподобил меня Господь к святым угодникам сходить, о твоем здоровии в кажинном месте по просфоре подать... Вот эту вынула о твоем здравии у Тихона Задонского... Вот эту у Тихона Калужского. А вот те две у Троицы Сергия и в Киевской Лавре. Батюшка, прими! Батюшка, не оставь!! – со слезами заключила она.
Отец Иоанн принял тарелку с просфорами, поставил ее на стол возле себя и улыбнулся ясной и веселой улыбкой.
– Ну, спасибо, милая, за труды, спасибо! – ласково проговорил он. – Только подумай, благодетельница, зачем мне все это? (Он полуукоризненно кивнул на огромные просфоры.) Ведь я иерей, каждый день вкушаю просфоры – куда мне теперь с ними?!
Но он не успел еще принять какого-нибудь решения для успокоения простодушной странницы, как через кухонную дверь, контрабандой, в каморку проникли еще две женщины и тоже ринулись к отцу Иоанну.
Судя по их одинаковым старофасонным платьям, по увесистым бирюзовым брошкам и серьгам и по бледно-шафранному цвету их лиц – обе, повидимому, были сестры, старые девы и принадлежали к купеческому сословию. У этих было в руках, у каждой по большому пакету, торопливо развернув которые тут же, одна поднесла отцу Иоанну два шитых шелками «воздуха» для причастной чаши, а другая – богато изукрашенный покров для плащаницы. Обе все время низко кланялись.
– Батюшка, благословите принести в дар Андреевскому собору от грешных трудов! – заговорила взволнованно первая сестрица с «воздухами».
– Батюшка! – заторопилась вторая сестрица с «покровом», перебивая первую. – Благословите и мне пожертвовать храму вашему! Тоже все сама сработала по обещанию!! Батюшка, дорогой, не оставьте!..
– Голубушки мои, спасибо! Только ведь ничего не надо нашему собору – богат он и так; благодарение Господу, всего у него теперь в полном достатке. Вот ежели в какое бедное село послать ваше рукоделие, – это дело иное! Немало еще по нашим деревням бедных храмов – там это куда как пригодится!..
– Как, батюшка, соизволишь, так тому и быть! – заголосили растроганно сестрицы.
– Иван Павлович! – крикнул отец Иоанн.
В один миг как из-под земли вырос молодой энергичный псаломщик, которого я заприметил в думской церкви.
– Вот, прими, родной, – продолжал отец Иоанн, указывая на купеческие пожертвования. – Отошли их потом в село, помнишь, о котором я тебе еще вчера говорил.