Иван Павлович почтительно кивнул головой и стал отбирать от обрадованных сестриц их богатые рукоделия. В эту минуту из толпы вынырнул дюжий, краснощекий парень, с виду похожий на артельщика, и, обливаясь потом, наклонился пред отцом Иоанном. В руках у него был увесистый денежный пакет, который он поспешил вручить батюшке.
– Из Рыбинска... на пострадавших от неурожая! – выговорил он с трудом переводя дыхание.
Видимо, он примчался сюда прямо с почты не переводя духа, чтобы застать батюшку на месте.
– А! – произнес довольно отец Иоанн тем тоном, которым показывал, что он отлично знал, от кого исходило пожертвование, и, протянув пакет расторопному псаломщику, проговорил: – Иван Павлович, прими!
Затем отец Иоанн благословил артельщика, немного подумал и вручил ему одну из просфор, которыми наделила его странница по святым местам.
– А вот это вам, боголюбивые сестрицы! – добавил он, беря две другие и протягивая их купеческим благотворительницам. – А вот это вам от меня... для вашей супруги! – заключил он, добродушно улыбаясь, передавая мне четвертую просфору с изображением святителя Тихона Задонского.
Излишне говорить, что стеснившаяся на пороге толпа жадно следила за малейшим словом и движением обожаемого пастыря и теперь нетерпение ее возросло до последней степени.
– Батюшка... скоро ли к нам? – вырвался из толпы умоляющий женский вопль. Отец Иоанн встал, решительно встряхнул головой и прошел в общую горницу. Начался молебен.
Но толпа так теперь стеснилась вокруг отца Иоанна, что совершенно его от меня заслонила, и все время молебна мне не пришлось его видеть, а только слышать. Впрочем, я не терял надежды еще раз повидать близко отца Иоанна и, когда молебен окончился и поверх голов молящихся показалась знакомая рука с кропилом и энергическими взмахами стала кропить вокруг святой водой, я стал протискиваться, в числе остальных, чтобы приложиться ко кресту. Как, по Евангелию, первые всегда бывают последними, так и я очутился теперь в хвосте богомольцев одним из последних.
Как раз передо мной прикладывался ко кресту чиновник неведомого ведомства, с подростком-гимназистом. Приложившись, он представил отцу Иоанну своего подростка, с усердной просьбой благословить его перед началом учебного года.
Отец Иоанн ласково погладил мальчика по голове.
– Верно, только что поступил в гимназию? – спросил отец Иоанн.
– Только что успели сшить мундирчик! – подсказал, улыбаясь, отец, явно растроганный этим знаком внимания.
– В математике, поди, молодец?
Родитель пришел теперь в совершенный восторг.
– Удивительно быстрый, то есть до чего, – просто вы не поверите!
– А в языках, верно, слабоват?
– Совсем слабоват... именно в языках!
Отец Иоанн сделал новоиспеченному гимназистику краткое наставление и троекратно благословил его. Гимназистик тоже все время блаженно улыбался, а когда батюшка стал его благословлять, вдруг заплакал радостными детскими слезами. В глазах отца Иоанна тоже стояли слезы.
Что до меня, то мне едва удалось приложиться ко кресту, потому что верующие бабы, окружившие отца Иоанна, вдруг до того теперь его стиснули со всех сторон, что ему, как тогда в церкви, пришлось отступить в противоположный угол комнаты.
– Ну зачем так?.. Ну, пустите! – кротко протестовал отец Иоанн. Но ничего не помогало, и общее смятение только усиливалось: одна баба пихала ему какие-то письма «из губернии, от болящих сродственников»; другая – рублевую бумажку на помин души какого-то «Кондратия», вероятно, покойного мужа; третья, по видимости, торговка, для чего-то совала целый узел с яблоками и т. п.
Словом, без Матрены Марковны отцу Иоанну пришлось бы совсем плохо. Бесцеремонно расталкивая верующих баб и ласкательно приговаривая: «Милые, так нельзя! Так даже совсем невозможно!.. Дайте батюшке передохнуть! Дайте дорогому хоть чашечку чаю выкушать!» – она протискалась к дорогому батюшке, осторожно взяла его под локоть и провела благополучно до чайного стола. Расторопный псаломщик тем временем отбирал от баб письма и деньги и расспрашивал у каждой, в чем дело. Наконец, не без некоторой опасности, пронесен был над головами богомольцев кипящий самовар – и чай налит. Но не тут-то было. Едва отец Иоанн поднес чашку к своим губам, вся толпа, охваченная новым стихийным порывом, шарахнулась в его сторону и чуть не опрокинула чайный стол. Отец Иоанн тотчас же поставил чашку обратно, мигнул псаломщику и стремительно направился к выходу.
Разумеется, толпа бросилась за ним следом, через кухню и коридор на луговину двора, где у ворот дожидались отца Иоанна одноконные дрожки. Боже мой, кого тут только не было! Весь просторный двор был буквально усеян публикой и притом самого смешанного характера, начиная от барынь и кончая кучкой полуголых и испитых бродяг, совершенно свободно прохаживавшихся перед воротами. Эта кучка босовиков среди остальной нарядной толпы оставляла глубокое впечатление. Невольно чувствовалось, что все эти отверженцы мира, едва осмеливающиеся показать на свет Божий свои нищенские лохмотья и прячущиеся в другое время в отдаленных и темных закоулках, здесь, под рукой отца Иоанна, как бы сознавали себя равными братьями по Христу, и в их исподлобья сверкающих глазах я улавливал радостную искорку мимолетного торжества.