Отец Иоанн
«В день нашего приезда в Кронштадт о.Иоанна не было дома: его увезли в Петербург; и дома он должен быть лишь в первом часу ночи. Наутро он должен был приобщать всех приехавших. Остаток дня употребили на осмотр города, а время вечернее до сна посвятили молитве, подготовляясь к великим таинствам исповеди и святого причастия. Я никогда не забуду этого вечера. Было уже 10 часов. В комнате царил полумрак. Передний угол весь, почти от самого пола до потолка, и значительная часть стен – уставлены иконами. Пред иконами теплится до десяти разноцветных лампадок, освещая лики угодников Божиих. В комнате находилось до пятидесяти человек.
Правила читал студент, иеромонах Михей... Шел первый час ночи, когда кончилась наша молитва. С неизъяснимым миром и покоем в душе мы легли спать.
Почти в 4 часа утра мы были уже на ногах. Вскочили бодрые, веселые, оживленные, как будто бы спали очень долгое время. Помолившись, мы отправились к утрени. По улице нам встречались там и сям кучки народа, спешившего из своих квартир в собор... Нас уже с большим затруднением провели в алтарь. К началу утрени громадный храм, вмещавший в себе более 7 000 человек, был совершенно полон народом. Певчие были на клиросе; собрались и соборные священнослужители. Не было только о.Иоанна. Все, конечно, с нетерпением ждали его.
– Приехал, приехал, – зашептали в алтаре собравшиеся здесь в довольно большом количестве различные привилегированные посетители Батюшки.
Наконец, действительно, вот – и он. Отец Иоанн вошел в храм через боковые двери, сделанные в алтаре. До храма его обыкновенно довозят на самой быстрой лошади, чтобы народ не мог остановить и задержать его в пути. У ворот храма находятся особые приставники, которые стараются дать о.Иоанну возможность скорее пробраться. Если бы о.Иоанн входил в храм западными дверями, то ему, кажется никогда бы не добраться до алтаря...
Отец Иоанн поразил меня с первого раза. Среднего роста, подвижной, бойкий. Лицо – озабоченное и строгое, – показалось мне. Видно было, что это – не обыкновенный человек. Слушая его распоряжения, можно было назвать его человеком резким. Войдя в алтарь, он начал радушно приветствовать сначала своих сослуживцев, а потом – «счастливчиков», имевших возможность видеть его так близко. В числе последних были и мы.
– А! Здравствуйте, братцы, здравствуйте, – так говорил он, обращаясь к нам.
Подходя к нему под благословение со страхом и смущением, мы и не думали о лобзании.
– Давайте по-братски! Давайте по-братски; по-братски лучше! – говорил добрый батюшка; и, благословляя нас, целовал каждого.
Все делал он спешно и быстро. Поздоровавшись с нами, он облачился в ризы красного цвета и начал утреню. Говорят, красный цвет – его любимый цвет. Все с большим вниманием следили за каждым его движением. Всех поражали, прежде всего, его возгласы: он произносил отрывисто, резко, громко. Это – не обыкновенное наше произношение – монотонное и певучее, а живое, глубокое, полное смысла и одушевления. Видно по всему, что это слово льется из глубины чистой, глубоко верующей, души; полно непоколебимой уверенности, силы и внутренней мощи. Слово – действие.
И молился он также необыкновенно. В пылу религиозного увлечения и восторга он иногда совершенно оставлял крестное знамение: тогда о.Иоанн или только кланялся, или, сложа руки на груди, устремлял свои взоры к небу, или, коленопреклоненный стоял подолгу без всякого движения. Однажды во время утрени он подошел к жертвеннику, стал пред ним на колени, руки сложил крестообразно на жертвеннике, голову склонил на них. Под руками у него были, кажется, всевозможные записки с просьбой помянуть больных, умерших. Я смотрел на него из-за колонн. Он находился в таком положении около десяти минут. Смотря на молящегося о.Иоанна, я невольно переносился мыслию даже в Гефсиманский сад и представлял молящегося там за нас Спасителя.
И в алтаре не давали о.Иоанну покоя: то один, то другой в удобную минуту подходил к нему с различными просьбами и нуждами. Хорошо зная, что каждый из находившихся в алтаре пришел сюда, имея какуюлибо горячую неотложную нужду, о.Иоанн и сам иногда подходил то к одному, то к другому: расспросит о нужде, горе; даст добрый совет. Давал, кажется, некоторым и деньги. Одного обласкает, другого потреплет по плечу.
Канон на клиросе читал сам, как и всегда. Нельзя было не обратить внимания на это чтение: умиление, восторженность, надежда, радость, печаль, глубокое благоговение – все слышалось в этом дивном чтении. Читает о.Иоанн – как бы беседует, разговаривает со Спасителем, Божией Матерью и святыми: будто бы они вот здесь пред ним находились, а не там где-то в незримой для нас выси, в надзвездных заоблачных мирах. Голос чистый, звучный, резкий. Произношение членораздельное, отчетливое, отрывистое. Одно слово произнесет скороговоркою, другое протяжно, чуть ли не по слогам, – третье подчеркнет, оттенит... Более важные по мысли и содержанию слова иногда произносит, обратясь даже к народу, чтобы люди могли глубже постигнуть читаемое. Сам он при этом, конечно, всецело сосредоточен на читаемом. Он как бы переживает то, что читает – переживает победы над грехом и злом, совершенные святыми людьми; переживает человеческие немощи и падения; переживает моменты благоволения и милости Бога к людям падшим и заблудшим. Многое из читаемого, по-видимому, относит непосредственно к самому себе. Во время чтения он постоянно как бы волнуется и как бы не спокоен. То как бы глубокая мольба начинает срываться с уст его, когда он читает о немощи, грехе и падениях человеческих. То слышишь как бы праведный гнев, глубокое отвращение, когда встречаются в каноне слова «сатана», «диавол». То слышишь умиление, глубокий восторг, когда он читает о великих подвигах, победах над грехом, какие совершили мученики, подвижники. Меняет часто тоны. То, наконец, во время пения ирмоса или ектении, – когда сам не поет с певчими, – приклонит одно или оба колена тут же на клиросе, закроет лицо руками и – молится, молится. Горячо, умильно молится...