Из Дома трудолюбия о.Иоанн отправился на пароходную пристань и здесь сел на пароход, идущий в Петербург. Он занял отдельную каюту и не выходил из нее до самой остановки парохода.
На нашей квартире, кстати сказать, он совсем не был.
В Петербурге на берегу его также ждала большая толпа народа и, как только он ступил на землю, сейчас же, по обыкновению, охватила его тесным кольцом.
Провожавший отца Иоанна полицейский чин был оттерт, и о.Иоанну пришлось прокладывать себе дорогу к карете собственными усилиями. И это было не легко для него. Его не только давили люди своими телами, иные, быть может, поневоле стесняли его движения; но другие, особенно женщины, хватались за полы его рясы, цеплялись за рукава и таким образом намеренно удерживали его на месте. Я видел развевающиеся над головами окружавших его лиц то правый, то левый рукав его рясы. Это он вырывался из цепких рук излишне восторженных почитателей и – особенно – почитательниц. Можно было думать, что на небольшом пространстве, отделявшем пароход от кареты, он более устал, чем за десять часов служения, бесед и благотворительности.
Когда о.Иоанн сел наконец в карету и поехал, толпа и тут некоторое время двигалась следом за ним; а одна женщина бежала за каретой, когда лошади увозили о.Иоанна уже полной рысью. Мне хорошо была видна с парохода ее фигура. Высокая, с вытянутыми вперед руками, она бежала длинными шагами. Платье на ней далеко отдавалось назад. Платок развевался сзади ее. Вся ее внешность выражала стремительный порыв. Трудно было решить, чего тут больше – болезненной ли истеричности, когда человек теряет способность правильно расценивать впечатления, тяжелых ли душевных мук, оставшихся неисцеленными, или, быть может, глубоких нравственных запросов, для которых наконец найдена точка опоры? Над женщиной смеялись, но мне она казалась типичным выражением состояния, переживаемого сотнями тысяч и миллионами людей нашего времени, нравственно растерянных, страдающих и ищущих то с надеждой, а то и без всякой надежды, с одной мукою отчаяния...
Мне довелось видеть отца Иоанна и третий раз, но уже мертвым, в гробу, или, точнее, пришлось видеть траурную колесницу с его останками – у Вознесенского моста на дороге от Балтийского вокзала в Иоанновский монастырь.
Народ с пением «Святый Боже» шел многотысячной толпой впереди колесницы и сзади ее, густо заполняя всю улицу и растянувшись на большое пространство.
Я стоял на одном месте. Проходящие мимо меня ряды только заканчивали пение начальных слов «Трисвятого», как подходящие новые ряды начинали пение тех же слов. Так на том пространстве, где я стоял, бесконечное число раз повторялось «Святый, Святый, Святый».
Зрелище было внушительное. Высокая колесница блестела серебром. Духовенство также было одето в белые ризы. Развевались блестящие хоругви. Таким образом, о.Иоанн и в могилу сходил таким же светлым, каким появлялся живым среди людей.
Записки почти неверующего
«1894 года, кажется – 4 июля, о.Иоанн был в моем родном городе. Слух о том, что о.Иоанн приедет к ночи в Симбирск, распространился в городе около 4–5 часов вечера. Почти тотчас началось паломничество: шли поодиночке, кучками, целыми толпами. К 6 часам подгорье было запружено народом. Часов в 7 получили известие, что о.Иоанн приедет часам к 12; но народ не расходился, а прибывал. В 12 часов показался «Отважный» вместе с симбирским пароходом «Энергичный», на котором симбирская знать встречала о.Иоанна.
Народ встретил пароход с огромным энтузиазмом. Подгорье напоминало Пасхальную ночь: загорелись костры; народ, возбужденный и радостный, готов был целоваться с первым встречным. Когда пароход пристал к пристани, толпа странно смолкла: ждали! Можно было слышать биение собственного сердца.
Тихо, тихо. Отец Иоанн не захотел выйти с парохода и, приветствуя собравшихся, заявил, что будет завтра служить обедню; благословил народ и ушел в свою каюту. Народ стал расходиться по домам; но многие остались ночевать.
Что это была за ночь! Мне она памятна и доселе... Народ расположился на ночлег на берегу. Число костров увеличивалось. Многие улеглись спать; но многие решились бодрствовать всю ночь. Им казалось, что в канун такого светлого дня нельзя спать.