И оригинально свято было это «всенощное бдение». Кто-то тихонько запел «Святый Боже». Около певца собрались добровольцы, целый хор. Пели тихо, точно боясь разогнать очарование молчаливой ночи. После «Трисвятого» запели «Достойно» и начали какие-то мелодические канты.
Одна группа расположилась так, чтобы видеть отъехавший пароход; и без слов смотрела молитвенно – если можно так сказать – на светлую точку в каюте батюшки... Огонек погас; но группа смотрела... Темно; но все еще чудилось, что оттуда светится: не верилось, что там, где о.Иоанн, может быть темно. Было около 3 часов утра, когда я, утомившийся за день, забылся. И перед сном все время доносились до меня тихое пение.
В 6 часов толпа была уже на ногах. Отец Иоанн вышел из своей каюты и стал спускаться по мостику. Народ двинулся туда. Плакали, хватались за его рясу. Какая-то мать поднесла ребенка лет двух. Отец Иоанн быстро схватил его на руки, благословил, поцеловал и отдал назад. Меня охватило движение толпы. Я вместе с ней бросился туда же, хотя в это время я стоял дальше, чем на распутьях веры и неверия: вера была глубоко подорвана, почти вытравлена систематическим чтением в направлении отрицательном.
И вот я увидел «его», окруженного народом...
Глаза людей смотрели на него; и в них были видны радость, восторг и умиление.
Слезы явились у многих. Что это было? Будто нашли они что-то знакомое, родное, но до сих пор затаенное на дне души каждого: не в себе нашли, в другом – но это все равно.
Почувствовали они, что может быть человек прекрасен; и есть такой человек. И вот он стоит пред вами! И все, что было прекрасного, все это поднялось у них; и они облили свой идеал слезами восторга и радости. Отец Иоанн стал говорить...
Утверждают, будто теперь не повторяются в Церкви нашей евангельские сцены. Нет! Это несомненно была евангельская сцена. Он говорит искренно и просто о том, что рад видеть нас, что желает нам всего лучшего; и счастлив, видя, что мы веруем в Бога и Христа Его. Народ замер. Глаза блестели от слез – добрых, блаженных, счастливых.
Если бы напряженность веры и святой радости взвешивались, я думаю – этот момент был бы показателем великой веры нашего города! Если бы в ту минуту о.Иоанн сказал этим людям, чтобы они оставили все и пошли за ним, – я убежден – многие бы пошли... Таких слов не было сказано; но ясно, что, – прикоснувшись краем, только краем к святому и праведному, – эти люди стали оживать.
И вот тогда-то и я ожил...
Этот взгляд, эта речь, это народ слушающий – были для меня главным доводом в пользу Бога и христианства, в пользу жизни вообще и жизни в Церкви.
Пришел служитель Христов, овеянный правдой Божией; и в людях заговорил прекрасный и благой дух Христов; и неведающим открылся Бог.
Случайно или нет, – сказать не смею, – меня коснулись руки о.Иоанна; и я услышал его голос:
– Бедный!
А не ручаюсь даже, ко мне ли относились эти слова. Да это и не было важно. Прикосновение о.Иоанна говорило то же: в нем были жалость и успокоение.
Толпа оттиснула меня в сторону. В тумане я не видел, что было дальше. А когда я очнулся, о.Иоанна уже не было... Не было «тумана» (в душе), сияло яркое солнце...
Весть о том, что о.Иоанн будет служить в кафедральном соборе, быстро облетела город. С раннего утра 5 июля народ массами начал собираться на соборную площадь.
Описать, что делалось в народе, невозможно! Такие моменты не описывают, а чувствуют...
В 7-м часу за о.Иоанном приехал сам губернатор. Батюшка уже был на пристани с народом. Утреню и вслед за нею литургию – конечно, при огромном стечении народа – он совершал в соборе, в сослужении десяти священников; а по окончании литургии – молебствие на особо устроенном помосте среди площади.
Выход на площадь снова напомнил что-то библейское. Это было умилительное, чудное зрелище: бедные и больные бросились к ногам о.Иоанна; матери со слезами умиления поднимали на руках своих детей; дети простирали к нему руки; все взывали к избраннику Божию о помощи и утешении.
Отец Иоанн, видимо, сильно возбужденный и как бы приподнятый над уровнем обычного состояния духа после высочайших моментов живого, сердечного общения с Богом через умиленную молитву, исполненный Духа Святого от теснейшего общения с Ним в таинстве искренно совершенной им Евхаристии (Причащения), предстоял народу в величии бесхитростной прямоты веры, в неотразимой обаятельности небесной чистоты и в могуществе всепобеждающей силы Божественной любви!
Это был момент, наиболее ясно и наглядно показывавший, в чем кроется сущность и сила неотразимого обаяния сего молитвенника Церкви Христовой и почему таким естественным является повсеместное, не иначе как восторженно-умиленное всенародное преклонение пред этой могучей христиански-нравственной силой. Этот момент достоин того, чтобы на нем остановиться, – хотя слово человеческое здесь является бессильным.