И мало-помалу его сердце склоняется к тому, чтобы оставаться внутри Родины и служить Богу в ближних.
После, по поводу исповеди, он так записывает в своем Дневнике:
«Крест, поистине крест – исповедь!.. Видишь и чувствуешь, что, при глубоком невежестве людей, при неведении ими истин веры и грехов своих, при их окамененном нечувствии, духовнику надо крепко, крепко молиться за них и учить их днем и ночью, рано и поздно. О, какое невежество! Не знают Троицы; не знают, Кто Христос; не знают для чего живут на земле! А грехопадений-то?!» И в другой раз пишет то же: «Боже мой! Как трудно надлежащим образом исповедовать!.. А какое невежество духовных чад!» Правда, это он пишет уже из пастырского опыта. Но не трудно понять это и студенту. Припомню для наглядности случай и со мною. Когда и я, будучи студентом академии, начал помышлять о принятии монашества, то одно время занимался с детьми в яслях. Их было человек 20... Учил я молитвам и евангельской истории. Господи, как льнули ко мне эти Божьи цветочки – от 3 лет до 10–12 – ища всякой ласки... И отрадно было это!
Но потом нужно было идти обратно в академию по Обводному каналу Санкт-Петербурга. И вот не раз приходилось видеть, как возчики безумно били лошадей – ни в чем не повинных! Под мостом железной дороги, шедшей из Санкт-Петербурга на Москву, была низкая выемка пути для возов на лошадях; которая потом снова поднималась на уровень дороги. Лошади, нагруженные тяжелой кладью, не в силах были вытащить сани наверх, да еще по голому булыжнику. А снег сдул ветер. И вот тут обозленные возчики жестоко били коней – по голове, прямо по глазам. Те метались, выбивались из сил; но воз трудно было сдвинуть... Их снова били... У меня не хватало сил смотреть на эти мучения; и, закрыв глаза, я спешил проходить скорее дальше...
А в душе загоралась тоскливая мысль:
«Куда же ты хочешь уходить от этих страданий и от этих озлобленных людей? Работай тут!»
И другой раз – иная картина. Дерутся два возчика, вероятно – пьяные; уже окровавленные... Один из них, с бородою – он был посильнее – оттолкнул от себя другого – помоложе, бритого; вскочил на свою телегу, стегнул вожжами коня и помчался. Другой сделал то же, в безумно-злобной попытке догнать того, чтобы снова драться. Но его лошадь была слабее. Видя, что он не может догнать противника, молодой возчик сам себя схватил за волосы и начал – от злобы – биться головою о телегу!.. Жутко было смотреть!
И снова мелькнула мысль:
«А ты хочешь уходить в монашество?!»
Эти два случая дают мне основание понять и студента Сергиева: он видел, что и в Санкт-Петербурге – непочатый край работы и служения Богу в ближних...
И он отказался от мысли миссионерствовать в далекой Азии и в неизвестной Аляске. Так круг его мыслей все более и более – по моему соображению – сужался. Оставалось теперь одно: священство в миру. Монашество, соединенное с учебной службой в духовных школах, его не прельщало; потому что учение – и свое, и других – ему не представлялось подвигом, коим пламенела его душа. А мысль о дальнейшем архиерействе даже и в голову ему не приходила; не только по смирению, но и по несоответствию – опять-таки – с его активной, горячей душою, жаждавшей жертвенного служения ближним.
Тем менее могла привлечь его идея о какой-либо ученой карьере – профессора или чиновника при Св. Синоде. Он и кончил курс не высоко, – во второй половине разрядного списка, ближе к концу.
И вообще, книжная наука была для него лишь средством, но не целью... Ко всему этому прибавим заботу и о его родной матери и сестрах... 26 долгих и тяжелых лет отдала она своему сыну; а теперь он мог бы скрыться в Алтайские горы или в неведомую Аляску?! А кто же будет поддерживать сироту и вдову?