У о.Иоанна была «духовная семья»: вся Церковь – семья; весь православный народ – его семья; монахини – его сестры; и игумения Таисия тоже – сестра во Христе, мать во Господе, дочь по духовничеству. И вот у этой «святой избранницы» Божией Матери о.Иоанн нашел и место для отдыха, и помощь в устроении монастырей своих (Сурского, Иоанновского, Воронцовского, Вауловского и др.), и заботу в болезнях его, и просто утешение в духовном общении, в любви сестер, – «сопричащении» и проч. Вот почему его влекло на отдых в эти святые места, к христианским душам. Вот почему он любил служить в Леушинском подворье в Петербурге на Бассейной.
А мудрая и преподобная игумения Таисия, делая все для него, с большим тактом всегда держалась в тени: изредка лишь приезжала в Кронштадт или Петербург; а потом скоро скрывалась опять; или – ограничивалась перепиской; или посылала какую-либо из сестер... Это благоразумие было причиною того, что никогда не раздавалось обвинений ее, даже из уст злостных хулителей о.Иоанна.
Но нам мало этого: мы должны почитать ее такою, какою считал ее сам о.Иоанн, то есть праведною инокинею, или «святою» христианкою. И не даром мне пришлось слышать одно мудрое предложение: игумению Таисию следует внести в поминание, в числе его родных и духовно-близких сотрудников и сотрудниц. Истинно!
Царство Небесное избраннице Божией и строительнице 9–10 монастырей! К сожалению, мне не удалось на этот раз найти книгу ее: «Отец Иоанн Кронштадтский как пастырь»... Жаль, что и письма не все напечатаны; где-то остальные 33?
Из воспоминаний игумении Таисии
...Хлопоты мои о приобретении места в Петербурге для постройки подворья с целью материальной поддержки нашей обители, не имеющей ни капитала, ни обеспечения, начавшиеся еще при митрополите Исидоре, требовали иногда моего некратковременного пребывания в столице, где я нередко виделась с Батюшкой, хотя вести с ним духовную беседу никогда не приходилось; но зато, во время заездов его к нам в монастырь летом, на обратном пути с родины, мы получали поистине неземное наслаждение, находясь в непрерывном общении с этим благодатным пастырем в течение нескольких дней и даже недель. Он обыкновенно писал мне с родины, с. Суры или из Архангельска, о том, куда предполагает заехать, сколько где пробыть и когда приблизительно быть у нас, и на своем ли пароходе или на арендованном, и мое дело было встретить его на назначенном месте. Вот тут-то начинался мой праздник, мой отдых, то есть буквально отдых душевный, обновление сил и подъем духа.
Едем с ним, бывало, от пристани нашей Борки до монастыря; дорога все идет лесом, а версты за три до монастыря, пересекая дорогу, проходит полоса монастырского леса; и станет Батюшка благословлять его на обе стороны: «Возрасти, сохрани, Господи, все сие на пользу обители Твоей, в ней же Имя Твое святое славословится непрестанно». Дорогою расспрашивает о состоянии сестер, о здоровье их и т. п. Подъезжаем к деревне, расположенной за одну версту от обители и составляющей весь ее приход, а там по обеим сторонам пестреет народ, вышедший на благословение к великому гостю: мужички, с обнаженными головами, кланяются в пояс; женщины, с младенцами на руках, спешат наперерыв поднести своих деток; хоть бы ручкой-то коснулся их Батюшка; только и слышно: «Батюшка, кормилец», «родимый ты наш», «красное солнышко». А Батюшка на обе стороны кланяется, благословляет, говоря: «Здравствуйте, братцы! Здравствуйте, матери! Здравствуйте, крошечки Божии! Да благословит вас всех Отец наш Небесный! Христос с вами! Христос с вами!»
А как только пойдут монастырские постройки – дома причта, гостиницы и пр., тут встречают сестры с громким стройным пением: «Благословен грядый во имя Господне!» И далее с пением же провожают до самого соборного храма, где встречают священнослужители, а звон в большой колокол давно уже гудит. Похоже на что-то Пасхальное, прерадостное. Общий подъем духа, общее торжество! После литургии, за которою всегда бывает много причастников, Батюшка проходит прямо в сад, куда приглашаются и все сослужившие ему священнослужители, гости, приехавшие к нему, туда же являются и самоварчик со всеми атрибутами, и дорогой Батюшка, зная, что всякому приятно получить чаек из его рук, старается всех утешить. Потом пройдет гулять по аллеям сада или один, или с собеседником, но никто не беспокоит его. Как только Батюшка проходит через террасу в дом, – сад пустеет, так как все расходятся. Но ведь Батюшка слишком любит чистый воздух; не только днем проводит все время или в саду, или катаясь со мною по полям и лесам, но и иногда, в теплые, сухие ночи, и спит на террасе. Иногда в саду соберет более близких знакомых своих и некоторых сестер обители и, сам выбрав где-нибудь местечко, станет читать нам книгу, им же самим выбранную; но чаще всего читал Евангелие, Апокалипсис или книгу пророков и все читаемое тут же объяснял. Иногда чтение прерывалось и беседами на объясняемую тему. Когда устанет сидеть или утомится чтением, скажет мне: «А что, матушка, не худо бы и прокатиться нам в пустыньку твою». И конечно, это моментально исполняется, и мы едем. Катались мы всегда не быстро, медленно, потому что в это время Батюшка или молился тайно, или беседовал со мною, или просто дремал; да и нужды не было скоро ехать: народ, как бы много его не было, никогда у нас не бросался к нему, не беспокоил его на дороге. О Пустыньке, этом излюбленном местечке Батюшки, я сообщу следующее: