Но ведь эти надежды были жизнью! Именно в них было что-то от жизни, которая живет и не может умереть. И она там? Нет. В гробу лишь фотографический отпечаток, сброшенная одежда, обрезок ногтя. Теперь даже в мозгу Бобби было больше Саргона, чем в этом гробу. Но Саргон — где он? Где эти грезы и желания?
Бобби расслышал голос священника, птицей проносящийся над путаницей его мыслей: «Но скажет кто-нибудь: как воскреснут мертвые? и в каком теле придут? Безрассудный! то, что ты сеешь, не оживет, если не умрет; И когда ты сеешь, то сеешь не тело будущее, а голое зерно, какое случится, пшеничное, или другое какое; но Бог дает ему тело, как хочет, и какому семени свое тело…»
«Странный, замысловатый, находчивый тип, этот Павел», — думал Бобби. К чему он, собственно, тут клонит? Странный тип! И скверные манеры.
«Безрассудный!» Можно ли так? Довольно-таки натянутая аналогия с семенем, сеющемся «в тлении». В конце-то концов, семя — самое чистое, самое живое, что только есть в растительном мире, и сажать его надо в чистую землю. Растущие побеги, возможно, унавоживают, но не ящики, в которые сажают семена. И дальше такое странное подчеркивание «изменения» — непреемственности новой жизни. То, что взойдет, будет совсем другим, чем посеянное. Бобби никогда прежде не замечал этого, не замечал, как прямолинейно апостол настаивал на том, что никакое тело, никакое земное тело, никакая личность никогда не вернется.
«Есть тела небесные и тела земные: но иная слава небесных, иная, земных; Иная слава солнца, иная слава луны, иная звезд; и звезда от звезды разнится в славе».
Что за этим кроется? Верен ли перевод? С чем Павел столкнулся в Коринфе? В конце-то концов, почему Церковь, вместо того чтобы говорить о твоих живых потребностях, эксгумирует этот левантийский довод? А аналогия с семенем? Может быть, она все-таки удачна? То, что прорастает из семени, должно в свою очередь умереть. Оно не более бессмертно, чем растение, которое было до него. И священник слишком частит, чтобы уследить за ним. Лучше потом дома взять Писание и прочесть все самому.
«Смерть! где твое жало? ад! где твоя победа? Жало же смерти — грех; а сила греха — закон».
Нет. Никак не уследить. Чушь какая-то. Видимо, упускаешь суть. Словно слушаешь кого-то, кто стоит далеко, так что слова еле доносятся, зато он красноречиво жестикулирует и играет голосом.
Внезапно возникла неловкая пауза. Все сохраняли неподвижность, точно окаменев.
«Человек, рожденный женою, краткодневен… Как цветок, он выходит и опадает; убегает, как тень…»
Невидимые руки привели гроб в движение, и он заскользил к дверям, которые раскрылись, чтобы принять его. Бобби казалось, что он слышит рев печи, для которой предназначался этот гроб. В его воображении пламя в печи взметнулось и заревело — звук, подобный реву урагана, стихийный, смятенный звук…
Жизнь — тоненькая пленка на одной планетке, но пламя ревет вот так, и ураганы налетают, закручивая смерчи, и уносятся к самым дальним звездам в неизмеримых глубинах космоса. Этот могучий, хаотичный рев — истинный голос безжизненной материи, а не мертвой, ибо то, что никогда не жило, мертвым быть не может — да, безжизненной материи вне, ниже и по ту сторону жизни.
Все в часовне словно замерли, склонились, затихли и съежились до самых крохотных размеров перед этим бездушным, пожирающим грохотом в душе Бобби.
Глава IV
Май в Удиморе
Бобби тут же полностью забыл это видение стихийных сил, вызванное кремацией, ибо сознание не сохраняет подобное. Это мешает жизни. Но голос священника, повторяющего доводы святого Павла, и часовня крематория — маленький гроб, ожидающий, когда его отправят в вечность, фигуры в черном там и сям на желтых скамьях сразу ярко воскресли в его памяти, едва Пол Лэмбоун принялся цитировать и перекручивать знакомые слова о контрасте между тленным и нетленным, развивая на их основе собственную фантастичную философию. Бобби всегда намеревался медленно и внимательно прочесть на досуге текст заупокойной службы, но так и не собрался, о чем теперь очень пожалел. В результате он — и Павел из Тарса — оказались в полной власти Пола Лэмбоуна, а он знал, что Пол Лэмбоун обожает изобретательно чуть-чуть передергивать.