Он рассчитывал найти за этими дверями добрых и простых людей, которые примут его с распростертыми объятиями, будут с самого начала глядеть на него снизу вверх, почтительно размышлять о нем и его звездных полушариях, гадать об их назначении и мало-помалу прозревать, какой замечательный гость им ниспослан. Но люди, которых он видел там, не были простыми людьми. В большинстве они были мелочными, корыстными людьми. Они поднимались из полуподвалов, уже готовые отнестись к нему с въедливой скептичностью, — мужчины в подтяжках, почти все угрюмые и все небритые; молодые женщины, крайне умудренные и менее всего девственного вида; отталкивающие женщины постарше — голодно-тощие или нездорово толстые. У одной намечалось что-то вроде зоба. И в их манере держаться обязательно присутствовала оборонительность.
А комнаты, которые он осматривал, были даже еще менее простыми, чем люди. Все больше его охватывало ощущение огромных нравственных перемен, которые претерпел мир с тех пор, как он правил честными шумерийскими ирригаторами в белых одеяниях. Тогда в комнате можно было увидеть стол, пару сидений, полку с несколькими сосудами, статуэтку бога или другой такой же предмет религиозного культа, глиняную табличку, и, может быть, стило, если в ней жил образованный человек. Но эти комнаты были полны противоречий. Окна, чтобы пропускать свет — и черные занавески, чтобы его не впускать. Скрытая, вторая молодость Саргона, проведенная в прачечной, обострила его реакцию на грязь, а тюлевые занавески в этих комнатах чаше всего были грязными на редкость. В «комнатах» электрические лампочки почти не встречались, чаще всего они освещались спускавшимися с потолка газовыми горелками под матовыми стеклянными колпаками. Обязательно посередине довольно большой стол и два далеко не покойных кресла. И аляповатые комоды из блестящего дерева цвета сырой печени, и неудобные диваны, и мерзкие безделушки. Иногда комнаты, а особенно спальни, щеголяли мишурным блеском благодаря гравюрам, на которых дамы в натуральном виде пытались выдать себя за аллегорические фигуры, или же красовались бассейны в перенаселенных гаремах более богатых, нежели утонченных восточных деспотов. Немыслимые каминные полки были уставлены фарфоровыми безделушками, кувшинчиками, ангелочками с позолоченными крыльями, красными чертями или приветливыми дамами в купальных костюмах, слишком для них тесных. Среди украшений особенной популярностью пользовались тарелки, развешенные по стенам, точно крысы, прибитые к стенам амбаров.
Значительное число этих наемных домашних очагов выглядели как опустившиеся бродяги. Один запечатлелся в его памяти — выцветший, пыльный, серый и убогий до невообразимости. Как ни был он поглощен собой, он поразился, что кто-то мог жить и кто-то жил в таких дырах. Что это были за люди? Вся жизнь его прошла среди чистоты и уюта, и ему редко доводилось соприкасаться с тем истомленным и скудным слоем английской городской жизни, где все кое-как подштопывается, но не часто добротно чинится или чистится, а уж о том, чтобы что-то заменить, и речи быть не может. Даже воздух в этих комнатах казался безнадежно застарелым, а стекла на пожелтевших литографиях «Монарха лесов» и «Затравленного оленя» были засижены далекими предками современных мух.
— Хоть кто-нибудь здесь селится? — спросил Саргон у обомшелого вида дамы, и только тогда понял всю жестокость своего вопроса.
— Мой последний джентльмен прожил здесь пятнадцать лет, — ответила обомшелая дама. — Он был переписчиком. Скончался в больнице в июне. Водянка. Он всегда был доволен комнатой. Очень доволен. Ни разу я не слышала от него ни единой жалобы. Он был моим добрым другом.