— И думать не смей, дурень старый! И думать не смей, чтоб тебя! Что да как, а тут и думать не смей. Ты же соображаешь, что я тебе говорю. Понял? Ты тут делаешь, что тебе говорят, и никаких! Что тебе говорят, то и делаешь. Ты постарайся, чтоб никаких хлопот, и я буду по-хорошему. Но если за штучки примешься, тут уж на Бога уповай. Понял?
И он снова стиснул плечо Саргона.
— Дошло?
Синие глаза словно бы ответили «да».
— Вот сюда по коридору, чтоб тебе пусто было! — сказал мистер Джордан.
Расстроенный, недоумевающий, но еще не сломленный Саргон был отведен в сырую захламленную ванную, в которой сломанный стул, лужи на полу, большие мокрые пятна на стене и смятые полотенца в углу словно бы указывали на недавнюю схватку. Там его заставили раздеться, окунуться в еле теплую ванну, вытереться полотенцем, которым кто-то уже пользовался, надеть серую ночную рубашку сомнительной чистоты, серый, почти дерюжный халат, откровенно грязный, и пару шлепанцев, размера на два больше его ноги, и в этом одеянии мистер Джордан, несколько умиротворенный послушным и быстрым исполнением его приказов, отвел Саргона в палату, где ему предстояло провести ночь.
Появился рыжий человек с очень светлыми ресницами.
— Вот он, мистер Хиггс, — сказал мистер Джордан.
— Кровать я ему приготовил, — сказал мистер Хиггс. — Сколько их там еще?
— Прямо не сосчитать, — сказал мистер Джордан.
— Трое, — сказал мистер Хиггс.
— Ну, — сказал мистер Джордан. — Покедова.
— Покедова, — сказал мистер Хиггс.
Ни тот, ни другой не обратился к Владыке Всего Мира прямо. Словно он был пакетом, переданным из рук в руки.
Когда Саргон вошел в палату для наблюдаемых больницы на Гиффорд-стрит, ощущение, что он расстался с жизнью, простой будничной жизнью, оставил ее где-то далеко позади себя, за всеми эти серыми переходами, коридорами, лестницами, стеклянными кабинетами, высокими стенами, маленькими дверями, неизмеримо усилилось. Никогда он не видел ничего столь унылого и безотрадного, как это место. Палата была бездушной большой комнатой с разводами пятен на стенах, выкрашенных серо-зеленой краской, освещенной двумя-тремя лампочками без абажуров, тускловатыми, не отбрасывающими теней. За незанавешенными окнами виднелись черная ночь и сально поблескивающая под фонарями кирпичная стена. Судя по двум выступам на половине длины помещения, прежде палат было две. Натертые половицы без единого коврика. В глубине у стены стоял стол с двумя-тремя рваными, смятыми журналами, а в конце виднелся пустой камин. В ближней половине стояли рядами железные кровати — всего двадцать, если не все тридцать. Воздух пронизывала вонь — слабая, и все же неописуемо отвратительная — запах экскрементов, заглушаемый густым запахом мыла.
Даже будь она необитаемой, эта холодная, большая, дурно пахнущая комната показалась бы Саргону отталкивающей. Ведь мистер Примби даже в дни своей бедной юности всегда жил в уюте: под ногами у него были ковры, пусть и потертые, а вокруг — обилие мебели, а на стенах — глупенькие человечные картины, и бра, и безделушки на полочках. А здесь среди этой суровой простоты, казалось, будто свойственного людям хлопотливого стремления украсить, сделать удобным свое жилище никогда и нигде не существовало.
Однако странная бездушная атмосфера этого места произвела впечатление на Саргона лишь в первые секунды. А затем его вытеснило куда более важное и страшное открытие, что в этом месте обитали существа, которые лишь на первый взгляд казались людьми. При втором взгляде становилось ясно, что это не совсем люди: они либо не обернулись к нему при его появлении, как положено людям, либо отозвались на него странными, неестественными телодвижениями. Некоторые лежали в кроватях, другие, жалко и неряшливо одетые, сидели, кто на своей кровати, кто на стульях в дальней части палаты. Двигался только один — молодой человек с серьезным лицом, который сосредоточенно расхаживал, а точнее описывал круг за кругом в углу. Один из сидящих, казалось, смахивал с лица паутину непрерывно повторяющимся однообразным жестом. За стол у стены втиснулись двое мужчин, и один, одутловатый пентюх с глянцевитой розовой кожей и завитками рыжих волос на голой груди, бешено барабанил веснушчатым кулаком по столу, что-то говоря голосом, который то повышался, то понижался, а иногда разражался ругательствами; второй же, тощий, скелетообразный субъект, бледный до зеленоватости, казалось, был погружен в неизбывное отчаяние. На кровати ближе к Саргону молодой человек с гривой черных волос и выражением бессмысленного удовольствия на лице, которое с драматической внезапностью переходило в яростное торжество или мягкую ясность, сидел, размахивал руками, сочиняя и декламируя бесконечное стихотворение, несколько в манере Браунинга. Вот такое: