- Погодите! - закричало.
Мистик обернулся. К нему бежал белобрысый паренёк.
- Конюшонок? - нахмурился Скорпион. - Чего тебе?
- Да, я - конюшонок.
- Чего тебе надо?
- Там коня вашего привели.
- Моего коня?! - узкие глаза мистика округлились.
- Ну да. Коня вашего привели. Соловый такой. Ваш?
- Мой... А-а... кто привёл?
- Да женщина какая-то.
- Женщина?
- Ага.
- Пошли.
Скорпион в сопровождении конюшонка направился к раскрытым воротам правее гостиницы.
Во дворе пахло овсом и лошадьми. Длинная оштукатуренная конюшня соседствовала с двумя амбарами. Из конуры показал нос пёс и тут же спрятался. Даже бесстрашные собаки с севера побаивались мистиков.
Скорпион вошёл в приземистую конюшню. Пахло свалявшимся сеном и животными. Деревянные ясли полнились овсом. В загонах вычищено, кони покачивали головами. Мистик сразу же узнал своего и заспешил к нему. Соловый рысак радостно заржал и застучал копытом.
- Ну здравствуй, - мужчина погладил четвероногого друга по гриве. - Давненько не виделись.
Конь закачал головой.
- Хороший, хороший, - Скорпион гладил по шее.
- Кхем!
Мистик развернулся и окоченел.
- Вы? - обронил он.
- Я, я, - закивала старуха в чёрном платье с родинкой на крючковатом носу. - Я. Она самая. - Матушка владельцев похоронного бюро «Яков и Мартин» гнула рот в ухмылке. - Хе-хе. Это же я коника твоего нашла.
- Вы?
- Я.
Конь будто в подтверждение заржал.
Скорпион запустил руку в карман плаща.
- Должен вас отблагодарить.
- Не надо, - отказалась старуха.
- Я привык отдавать долги.
Мужчина протянул руку. На раскрывшейся ладони сверкнула монета.
Бабка прищурилась:
- Серебром платишь. Возьму.
Её узловатые пальцы с пергаментной кожей, вздутые синие вены. Рукопожатие. И словно игла вонзилась в ладонь мистика. Он вскрикнул. Всё тело моментально окоченело. Только довольная рожа мерзкой старухи. Весь остальной мир перестал существовать. У Скорпиона закружилась голова. И он начал падать - падать навстречу самой Смерти...
Разбойник. Девять дней до Метаморфозы
Два факела за решёткой освещали наполненную узниками камеру. Смердело потом, мочой и фекалиями.
Казур-Уд поморщился и тыльной стороной ладони потёр нос.
Перевод из Государственной Тюрьмы в муниципальные казематы особой радости не принёс. До этого двадцать дней подряд Дознаватели работали не покладая рук. К удивлению разбойника, сплетни о жутких пытках калёным железом, иглы под ногти и дробление костей не имели ничего общего с реальными методами Дознавателей. Тайная полиция выдалась более гуманной. Если, конечно, можно так выразиться. Здоровяка опаивали всевозможными настойками Правды. После одних очень кружилось голова, другие вызывали тошноту, большинство же вообще не производило никакого эффекта. Донельзя удивлённые Дознаватели вконец намучились с Казур-Удом и передали его в руки обычной полиции, коей не терпелось вздёрнуть разбойника. Пускай все видят, к чему ведёт нарушение законов.
Казур-Уд сидел на холодном полу, оперевшись спиной о такую же холодную стену. Потолок низкий. Три десятка пленников. Грязные, с коростой на руках и ногах. Косматые беззубые старики в рванье. Эти в туалет прямо под себя ходят. А стоит пройти по камере, и под ногами вши захрустят. Разбойник поморщился и сплюнул. Случись всё по-другому, и Казур-Уд отправился бы на столичный Маскарад, а не сюда... Да, похоже, удача окончательно отвернулась от здоровяка.
Нечёсаный одноногий в заскорузлых лохмотьях прополз мимо Казур-Уда, оставляя едкий запах гноя. Разбойник отвернулся и кашлянул. Как ни крути, а в казематах Дознавателей было лучше. Их горькие настойки - самое страшное, чем могла похвастаться Государственная Тюрьма. Тихие, монотонные, усталые голоса Дознавателей всё ещё звучали в ушах Казур-Уда: «Зачем объявлен Маскарад?», «Чего ждут столичные бандиты?», «Что они разнюхали?» Здоровяку и самому хотелось получить ответы. Почти три недели он мотал головой перед тайной полицией и орал: «Не знаю-ю!!!» Он столь осточертел Дознавателям, что те с радостью выдворили его из своих казематов.
Перспективы для Казур-Уда не радужные. В лучшем случае месяц просидит в холодной камере рядом с вшивыми, смердящими уголовниками; а потом на эшафот. В худшем - через день-другой повесят на глазах любопытных северян.