— А если не докажет?
— Тогда — дольше.
Он взял её за подбородок, поднял лицо.
— Ты не виновата. Слышишь? Ни в чём. Ты — жертва. Ты — та, кого он пытался изнасиловать. Не смей брать на себя его грехи.
Она хотела сказать, что не берет. Но вместо этого всхлипнула — и уткнулась носом в его плечо.
Он обнял. Крепко. Надёжно. Единственное безопасное место в мире, которое не рухнуло.
Кирилл сидел в СИЗО три дня — до решения суда о принудительном лечении. Максим нанял лучших адвокатов, которые сделали всё, чтобы сын не сел в тюрьму. Уголовное дело не завели — договорились с потерпевшей, то есть с Сашей.
Ей пришлось дать показания.
Она сидела в кабинете следователя — маленькая, худая, в скромном платье — и рассказывала, как Кирилл схватил её за горло, как швырнул на диван, как рвал одежду. Голос не дрожал. Глаза были сухими. Только пальцы — когда она сжимала их на коленях — побелели.
Следователь — мужчина лет пятидесяти, с усталыми глазами и кожаным портфелем — слушал молча, иногда кивал. В конце спросил:
— Вы уверены, что не хотите писать заявление?
— Уверена, — ответила Саша.
— Такие вещи нельзя прощать, — заметил он.
— Я не прощаю, — сказала она. — Я просто не хочу тратить на него свою жизнь. Он и так отнял у меня достаточно.
Следователь посмотрел на неё долгим взглядом, потом кивнул и закрыл папку.
— Подпишите здесь.
Она подписала.
На выходе её ждал Максим. Стоял у машины, в чёрном пальто, с сигаретой в руке — хотя бросил, кажется, уже год назад. Увидел её, затушил, подошёл.
— Всё?
— Всё.
— Ты как?
— Справлюсь, — ответила она и улыбнулась — слабо, уголками губ.
Он обнял её, прижал к себе. Она уткнулась носом в его пальто, вдохнула запах — табак, мороз, кожа. И подумала: «С этим запахом я готова жить вечно».
Через неделю Кирилла этапировали в закрытую клинику под Петербургом.
Максим не поехал прощаться. Не взял трубку, когда сын позвонил из машины. Просто стоял у окна в своём кабинете, сжимая бокал с виски, и смотрел на ночной город.
Саша вошла тихо, без стука.
— С ним всё будет хорошо? — спросила она, садясь в кресло напротив.
— Понятия не имею, — ответил Максим. — Но он хотя бы жив. Это уже много.
— Ты скучаешь по нему?
Он повернулся к ней. Лицо — непроницаемое, как всегда.
— Я скучаю по тому мальчику, которого вырастил. Тот, кого посадили в машину сегодня — чужой человек. Я его не знаю.
— А если он изменится? Вылечится?
— Тогда, возможно, однажды он станет моим сыном снова. Но не сейчас.
Она встала, подошла, обняла его со спины, прижалась щекой к его широкой спине.
— Ты хороший отец, — сказала она.
— Хорошие отцы не дают сыновьям превращаться в монстров, — ответил он глухо.
— Ты сделал всё, что мог. Он сам выбирал.
Максим поставил бокал, повернулся, притянул её к себе.
— Откуда в тебе столько мудрости? — спросил он, глядя в её серые глаза. — Девятнадцать лет — а рассуждаешь как старая женщина.
— Жизнь научила, — ответила она. — Когда у тебя отчим-алкоголик, ты быстро взрослеешь.
Он поцеловал её — нежно, медленно, как будто у них теперь была вечность.
— Больше никаких тайн, — сказал он. — Обещаю. Отныне — только правда.
— И никаких «выкать»? — улыбнулась она.
— И этого тоже.
Она засмеялась — легко, свободно, впервые за много недель.
И где-то глубоко внутри, на самом дне души, поверила, что самое страшное позади.
Следующие две недели стали временем, которое Саша запомнила как «период привыкания».
Максим, привыкший к одиночеству и порядку, мучительно учился делить пространство. Она оставляла свои заколки в ванной — он наступал на них босыми ногами и ругался сквозь зубы. Она включала музыку на кухне — он не выносил попсу, но терпел. Она готовила макароны с сыром в три часа ночи — он вставал, удивлённый, садился рядом и смотрел, как она ест, с каким-то голодным, почти неподобающим вниманием.
— Что? — спрашивала она с набитым ртом.
— Ничего, — отвечал он. — Просто смотрю.
— Ты меня пугаешь, когда так смотришь.
— Я сам себя пугаю, — признавался он.
По ночам она просыпалась от кошмаров. Ей снился Кирилл — его руки, душащие её, его голос, шепчущий мерзости. Он просыпался от другого — ему снилась та же самая ночь, только вместо Кирилла был он, Максим. Он, который не успел. Он, который приехал слишком поздно.
Они не рассказывали друг другу свои сны. Просто лежали в темноте, держась за руки, и ждали утра.