— Глава, надо бы на крипту финансирование выделить.
— Зачем? Опять протечка, что ли?
— Нет, — отрицательно дернул он ушами. — Помещения не хватает, расширить надо. И заодно ещё одну комнату устроить, на следующий век.
Секунду я непонимающе смотрел на него, потом дошло.
— Точно. Население же выросло.
— Так оно и есть. За что мы неустанно славим доброго боженьку, твердой рукой ведущего свой Народ к благоденствию, процветанию, радости!
— Не придуривайся. Про возможный долгий сон что говорят?
Василий с видом покорности судьбе пожал плечами:
— Перспектива лечь в стазис, разумеется, никого не радует, но и не пугает. Устройство камер в школе изучают, поэтому особых опасений нет. Хотя надеются, что обойдётся. Глава?
— Что?
— Насчет надежды. Мне понимать надо, что на службах говорить.
— Подойди ко мне месяца через три, тогда отвечу. Смету давай.
— Вот, прошу.
Крипта, это кладбище. Сеть помещений под главным храмом, где хранятся поминальные таблички. Когда кто-то умирает, тело покойника сжигают, и урну с прахом отдают родственникам. Что они с ней сделают, никого не касается. В саду зароют, на помойку выбросят, в доме на полочке поставят — их дело. Прядь волос, коготь или кусочек шкуры отдают мастерам в храм. Частицу плоти используют при изготовлении таблички, кладут её в углубление и заливают прозрачным лаком. На лицевой стороне пишут имя усопшего, имена его родителей, даты рождения и смерти. Сзади добавляют сведения, показавшиеся полезными, или просто что-то, что покойный хотел дописать. Занимаемая при жизни должность, упоминание о полученных из моих рук наградах, сделанный рукой любимой внучки рисунок — на что фантазии хватит.
Первые лет триста-четыреста табличка висит в храме, на стене под особым навесом. К ней приходят, молятся, оставляют приношения. Затем, по прошествии долгого времени, её переносят в крипту, где таблички хранятся в помещениях в особом порядке, в специально подобранных условиях. Фактически, мы имеем копию архивов, потому что краткую биографию на табличках тоже часто записывают.
У казненных или предателей табличек нет. Их имена забыты, а память стерта.
Наконец, под самый вечер забрел Фома, директор городского театра. Театров у нас три, но один, скорее, детский, а во втором не столько спектакли играют, сколько песни поют. Фома просил денег и протекции. Он написал пьесу про недавнюю победу, хотел её поставить на своей сцене, и обломался — Дарина сказала, постановка случится только через её труп.
— Читал я твою пьесу, — от первых моих слов автор расцвел, но ненадолго. — Не всю, отрывки. Запрет Дарина наложила для твоего же блага.
— Почему?
— Потому, что благодарная публика тебя тухлыми яйцами закидает. Нет, гнилыми помидорами — их больше, и они дешевле. Текст пафосный и унылый. Он идеально подойдёт для верноподданнической постановки в центральном театре какого-нибудь крупного людского государства, там любят всякое такое, прославляющее сказочную мудрость правителя и доблесть его преданных генералов. У нас — будет смотреться как, то ли не смешная комедия, то ли издевка. Трёхчасовая, без перерыва. Ты не на те образцы ориентируешься.
— Для творчества не важно, кто автор, старший! Вспомни, в прошлом году мы поставили «Свобода это яд» Толстовского, спектакль чуть ли не всё население посетило.
— Верно. Только Толстовского казнили за непочтительность, а его пьесу запретили. Её теперь подпольно играют.
— Как⁈
— Вот так. Специфика мировоззрения, культурные особенности. Словом, что-нибудь другое напиши.
Искусство людей в настоящее время повсеместно представляет собой вызывающее зевоту зрелище. Я имею в виду не ярмарочные гулянки с выступлением скоморохов, а театр и прочие места, куда ходит образованный люд. Нам такого не надо, у Игривого Народа совсем другие требования к зрелищам. Культура другая, обычаи. Попробовал бы Фома зайти без предварительного уведомления к любому, самому мелкому князю, его бы мигом на голову укоротили. А у нас — пожалуйста. Не демократия, просто все друг другу родственники, и я в роли всеобщего деда.
К тому же, не надо сейчас напоминать о войне. Несмотря на небольшие потери, в нашем маленьком социуме у каждого погибшего была масса знакомых и друзей. Душевные раны ещё не затянулись. Вот годика через два они вспомнят вторжение волков без боли, тогда и поставим спектакль.
Может, я сам чего-нибудь напишу.