Меня держат крепко, не позволяя подойти к краю. Я вырываюсь, но силы уходят, и я только тянусь взглядом вниз.
– Пожалуйста, – шепчу я, потом громче, уже не сдерживаясь. – Отпусти меня к нему. Зачем я вам теперь? Мне не нужны ваши игры, сделки. Я хочу быть с ним.
Тахир останавливается, смотрит на меня. Его глаза темнеют, и в них нет привычной жесткости, только сомнение. Он медлит, будто и сам не знает, что сказать.
– Нет, – наконец произносит он.
– Но почему? – я не могу замолчать, слова сами рвутся наружу. – Всё кончено, вы же видите! Что вам еще от меня надо?
Он поворачивается, взгляд уходит в сторону, и лишь спустя мгновение тихо отвечает:
– Не хочу, чтобы в случившемся обвинили меня. Тогда всё, чего я успел добиться, превратится в прах.Он говорит устало, и в этом хриплом голосе слышится не сила, а растерянность. Он не знает, как выкрутиться. А я понимаю только одно: меня снова уводят прочь, а там, внизу, он – между жизнью и смертью.
Машина трогается. Колёса срываются на камнях, пыль вьется за окнами. Мы спускаемся по серпантину, и каждый поворот кажется ударом. Меня бросает то в отчаяние, то в безумную надежду.
Тахир молчит. Его взгляд прикован к дороге, пальцы сжаты на колене. Иногда он коротко отвечает на звонки, его голос резкий, напряженный. Я ловлю отдельные слова: «больница», «срочно», «готовьте». И каждое это слово вонзается в меня, как игла.
– Скажите мне… он жив? – спрашиваю я, не узнавая свой голос.
Тахир не смотрит на меня, но после паузы всё же отвечает:
– Пока да. Держится.Эти два слова «пока да» становятся для меня единственной опорой. Я прижимаюсь лбом к холодному стеклу и закрываю глаза. Вспоминаю, как он смотрел на меня тем вечером, как его ладонь задержалась на моей руке, как он нахмурился, когда я отводила глаза. Эти мелочи обжигают сильнее, чем выстрел.
И вдруг я понимаю: я больше не могу просто ждать. Не могу быть пешкой, которой распоряжаются чужие руки. Если он жив, я найду способ добраться до него. Пусть меня держат, пусть прячут, пусть угрожают. Но я не остановлюсь.
Я открываю глаза и смотрю на Тахира.
– Я всё равно уйду к нему, – произношу я тихо, но так, что каждое слово звенит в воздухе.Он резко поворачивает голову, его взгляд тяжелый, напряженный, и на миг мне кажется, что он хочет рассмеяться. Но смеха нет. Только короткое, усталое:
– Попробуй.Я не отвожу взгляда. Впервые мне не страшно. Потому что в груди больше нет пустоты, только решимость.
Машина мчится, гул мотора заполняет всё пространство. Ветер бьётся в окна, и у меня одна мысль: он не должен умереть. И если ему суждено выжить, я буду рядом, несмотря ни на что.
Глава 46
Роман Олегович Савин
Разлепляю веки и вижу белый потолок. Ровный свет бьёт в глаза, пахнет антисептиком и хлоркой. Несколько секунд не понимаю, где нахожусь, пока тело не отзывается тянущей болью в боку и вязкой тяжестью в ногах.
Жив.
Сначала облегчение, потом сразу злость: я здесь, в этих белых стенах, а она там. Одна. С чужими.
Дверь скрипит, входит медсестра. Улыбается дежурно, ставит стакан воды на тумбочку. На подносе рядом мои вещи: часы, кошелёк, телефон.
– Ваш сын звонил, – говорит спокойно. – Мы сказали, что вы в больнице.Сердце обрывается. Я беру телефон, пальцы ещё дрожат. В списке вызовов его номер. Жму «перезвонить» – короткие гудки, потом сухой голос оператора: «Абонент временно недоступен».
Закрываю глаза. Он уже в пути. Летит сюда.
Сжимаю телефон в ладони и думаю только об одном: как объяснить, что всё под контролем, если на самом деле всё катится в пропасть?
Сажусь на кровати, медленно перевожу дыхание. Бок ноет, но боль терпимая – меня хотели остановить, не убить. Иначе стреляли бы точнее.
Включаю телефон. Лента уведомлений длинная, будто мир жил сам по себе, пока я валялся без сознания. Новости, письма, биржевые сводки. Палец скользит по экрану и замирает: «Баратов близок к заключению сделки по покупке завода».
Усмехаюсь. Он решил, что я выбит из игры. Рано празднует.
Я сжимаю телефон крепче. Пусть думает, что я лежу под капельницей. Пусть верит, что у него получилось.
Дверь открывается снова. На этот раз не медсестра. Ржавый входит тихо, словно тень, и закрывает за собой дверь, чтобы щелчок не разнесся по коридору. Глаза красные, рубашка мятая, но в его движениях ни капли сомнений.
– Очухался, – говорит он, усаживаясь в кресло напротив. Не вопрос, а констатация.
– Жив, – отвечаю я. – Где она?Он смотрит прямо.
– Людей сняли. Почти никого не осталось. Держат её в горах. Но охраны минимум.