Самолёты, пересадки, запах дешёвого кофе и тухлого кондиционера – всё это идёт фоном.
Я не помню ни регистрации, ни взлёта. Автопилот.В голове только два кадра: искореженный металл внизу ущелья и белый потолок реанимации, куда тогда увозили «чьи-то останки».
И ещё Сергей, стоящий у края обрыва.
Сжатые кулаки.Фраза: «Береги её».Я прикрываю глаза.
Если тот мужик по телефону ошибся…Если это не Рома…Не знаю, что хуже.
Маленький аэропорт встречает сухим воздухом и облупленными стенами. Я выхожу, сажусь в старое такси, называю название районного центра.
Дорога пустая.
Асфальт, разбитые обочины, чахлая трава, горы вдали. Всё как тогда. Только я один.– В командировку? – водитель пытается завести разговор.
– В больницу, – отвечаю коротко.
Он больше не спрашивает.
Районная больница выглядит так, как и должна: серое здание, облупившаяся краска, запах хлорки и старых одеял на входе.
Я показываю удостоверение, хотя оно тут никому ничего не говорит, и бумагу с печатью – запрос «от знакомых». Срабатывает лучше.
Главврач – сухой мужчина с усталыми глазами – листает историю болезни.
– Его привезли из аула, – рассказывает. – Нашли недалеко от дороги. Говорят, машину видели взорванную, но туда не полезли – побоялись. Его… видимо, выбросило раньше. Поломало всё, что можно. Ожоги. Особо тяжелые – лицо, грудь. Документов не было. Имя… долго не мог вспомнить. Мы его как «неизвестного» вели.
– А сейчас? – спрашиваю. Голос чуть хрипит, я кашляю в сторону.
– Сейчас лучше. Сознание чистое, но провалы есть. И… – он поднимает на меня глаза, – он человек сложный. Такие редко смиряются с тем, что видят в зеркале.
Я понимаю, о чём он.
– Он знает, что вы связались со мной? – уточняю.
– Сказал, что если есть кто-то… – врач пожимает плечами, – возможно приедут.
По сути, он сработал честно.
Я киваю.– В какую палату?
Коридор пахнет лекарствами и чем-то кислым. Пол скользкий. Шум телевизора из сестринской, чьи-то шаги вдали.
Я иду медленно.
Не потому что боюсь, а потому что не знаю, кем буду через пять минут.Помощником мертвого человека.
Или помощником живого – который, возможно, лучше бы оставался «мертвым» для всех.Палата в конце коридора. Обычная дверь, табличка с номером. Я останавливаюсь, кладу руку на ручку.
Вдох.
Выдох.Открываю.
Внутри полутьма. Окно занавешено наполовину. Одна койка пустая, на второй – он.
Худой. Слишком.
Костлявые плечи под больничной рубашкой.Правая половина лица под бинтами. Левая… кожа неровная, натянутая, как после сильного ожога. Волос меньше.Но мне достаточно глаз.
Серых.
Тяжелых.Тех самых.Он смотрит прямо на меня.
Спокойно.Слишком спокойно.– Здравствуй, Ржавый, – говорит хрипло.
Меня накрывает одновременно жаром и холодом.
Вот оно. Голос. Интонация.Жив.
Я подхожу ближе, ставлю стул, сажусь. Не знаю, с чего начать.
«Ты охренел?»
«Ты живой».«Из-за тебя пол-Москвы пришлось на ноги поставить».Вместо этого выходит:
– Здравствуй, Роман Олегович.
Он усмехается уголком губ – той стороной, что затянута шрамом.
– Вижу, всё настолько хреново, что ты перешёл на официальное.
Я вздыхаю. Смотрю на него внимательно – как на мину с неизвестным таймером.
– Как ты… – начинаю и тут же останавливаюсь. Глупый вопрос.
Он смотрит в потолок.
– Коротко? – спрашивает. – Машина полетела, я нет. Дальше – горы, темнота, чьи-то руки. Аул. Дым, кобыла, какие-то старики. Потом «скорая». Потом… – он кривится, – запахи. Много запахов. И очень мало смысла.
Он говорит медленно, будто слова царапают горло изнутри.
Но голова работает. Это видно.– Почему не дал о себе знать? – спрашиваю. Это главный вопрос. Для меня. Для Сергея. Для Ани.
Он молчит.
Воздух вязнет.
– Сначала не мог, – произносит, наконец. – Ни имя, ни адрес. Ничего. Только обрывки. Лица. Шум. Боль. Я сам не верил, что живой. Думал, что это какая-то… – он делает неопределенный жест пальцами, – херня между жизнью и смертью.
Плечо дергается.
– А потом… – он на секунду задерживает взгляд на бинтах, – потом смог. Но не захотел.
Я поднимаю брови.
– Почему?
Он усмехается. На этот раз зло.
– Ты видел себя когда-нибудь после того, как тебя хорошенько обслюнявила огненная волна? – спрашивает. – Я – видел. Здесь регулярно демонстрируют.
Я молчу.
Он продолжает:– Я вспомнил всё и понял, – выдыхает. – Что легче для всех, если Савин умер героем. А не вернулся таким, как есть.