Зиру, всё это время пытавшаяся не пускать бога смерти в свою сущность, отчётливо услышала колдуна, чей голос вибрировал в её костях, протезах и органах. Высоко подняв посох, на конце которого тёмной звёздочкой сияла кровь госпожи убийц, Малодушный всё сильнее закручивал непрерывный речитатив; тёмная гурхана била из его астрального тела огромными гейзерами. Перед ним наметилось и стало раскрываться окно серого марева, кипящего, но вместе с тем и совершенно спокойного, — доступная для восприятия глаз частица Кромки. Зиру никогда не обладала магическими способностями, её отец проверил это множеством надёжных способов, в том числе и очень болезненных, но у неё всегда была прекрасная интуиция, и потому ужасная женщина стала думать о нём, вспоминать черты лица родителя, которого не видела много лет, тембр его голоса, взгляд, решительные властные жесты, ауру силы, заполнявшую всё вокруг, когда он появлялся. Зиру вспоминала отца, а Эгидиус половиной собственной души стремился в нематериальные дали, словно охотничий пёс, разыскивая след…
Вспыхнувший свет был совершенно чист и безумно ярок. Он затопил и выбелил усыпальницу Зенреба до абсолютной незримости, Зиру завизжала от боли, пряча глаза, и покатилась по полу.
Эгидиус ощутил присутствие враждебной силы за миг до удара. Он успел вернуться обратно в тело сквозь распахнутое окно и вскинул Опору Сильных, принимая поток чистого, ничем не замутнённого Света на посох. Колдуна опалило, он отшатнулся с пекущимися ранами на теле и половине души, однако, Тьма поглотила всё, кроме боли, ревущей ярости и безграничной ненависти. В портале, через который они с Зиру проникли в усыпальницу, стояла рослая широкоплечая фигура: белая мантия, белый плащ с капюшоном, белый посох. От него шёл такой ослепительный свет, что даже в Астрале оставались белые пятна.
— Что бы ни задумал ты здесь, колдун, в том нет добра. Сдавайся.
— Люменомант… — прошептал Эгидиус, перехватывая посох Архестора распахнутой пастью Рокурбуса на левой руке. — Разве вы ещё не все мертвы?
— Все, — ответил маг Света.
— Видимо, нужно закрепить… результат.
Посох врага полыхнул и Ослепляющий Луч ударил по колдуну, тот мгновенно выбросил вперёд правую, опалённую до костей ладонь с растопыренными пальцами, обозначив Щит Угасания, чем не позволил прожечь себя насквозь. На кончиках пальцев Эгидиуса сгустилась темень — пять Чёрных Шипов устремились во врага, но тот мгновенно переместился в сторону, уходя от четырёх, а пятый развеивая вспышкой. Щит Угасания распался после второго Ослепляющего Луча; Эгидиус быстро завращал посохом, шепча тарабарщину, от которой неподготовленный свидетель потерял бы рассудок и душу. Чёрный гримуар, паривший рядом с хозяином, словно лающий пёс, стал распахивать «пасть», выплёвывая со страниц Злогны и Мразмы. Эти воющие сгустки чистой Тьмы врезались в стены усыпальницы, оставляя на них глубокие раны, а враг ускользал, обращаясь потоком заряженных гурханой фотонов. Ему не нужно было даже защищаться, свет был достаточно быстр сам по себе, чтобы Тьма не поспевала. Но, будучи колдуном, Эгидиус Малодушный постигал её философию, а не только силу; он знал, что Свет — маленький одинокий странник во вселенной, где властвует Тьма.
— Куда бы Свет ни стремился, Тьма будет ждать его там всегда. Оставь надежды, ибо она поглотит всё, и тебя тоже, — шептал колдун, защищаясь Тёмным Пологом от нескольких жгучих Световых Кинжалов. — Поглотит всё…
Сражаясь с заклятым врагом такие как Эгидиус всегда должны были, прежде захватить поле битвы, дабы сполна воплотить своё мировоззрение и получить преимущество над более быстрым и неуловимым противником. Пока Тёмный Полог держался, колдун плёл заклинание:
Я служу мёртвым богам, и они вершат судьбы через меня, аукхайякрэк.
Язык мой почернел, но не отмер, им говорят теперь они, исх-айакхайарэх.
Эйяхт, циадунн, я отрёкся от имени, данного матерью, ибо Тьма даровала мне новое.
Я отрёкся от сострадания и жалости, жаждя узнать её тайны, ноххаэззаэ.
Я жрец забытых алтарей, взываю к заступе мёртвых богов и моей мачехи, тузканэт.
Бойдалах-хайатен, я отверзаю себя, и пусть явится скрозь меня Темень Ползучая!
Завершив чтение, он влил в плетение поток тёмной гурханы. Пятка посоха ударила о пол, из-под тела колдуна стал расползаться туман, чёрный как нефть. Он глотал иероглиф за иероглифом, стремился к стенам, полз по колоннам вверх, на потолок, и даже самый малейший свет увядал рядом с ним; воздух густел и полнился отравой, а из самого тумана поднимались без счёта страшные твари, — эмблемы Тьмы. Одни были похожи на чёрных пауков, другие на змей и скорпионов, огромных, зловеще уродливых, переполненных ядом и злобой.