Особенно внимание Туарэя привлекал лидер примкнувших к каравану невысокликов, тот, с седоватыми каштановыми кудрями и баками. Он назвался Реджинальдом Вестен-Трумоосом.
Туарэй со свистом втянул обжигающе холодный воздух и спрыгнул с крыши твердыни во двор. Он прошёлся по обугленному камню, вдыхая останки павших защитников, оглянулся на Самшит, которая ловила каждое его движение.
— Крыша над головой, пища из кладовых, ездовые звери. Дальше дорога пойдёт быстрее, но сначала потребно сменить телегам колёса на полозья. Займитесь с завтрашнего дня.
— Со всем рвением, мой бог!
Во дворе был каменный проём без двери, за которым бежала вниз лестница. Он нырнул внутрь, сгорбившись, чтобы не царапать рогами потолок, клацанье когтей отдавалось громким эхом, дымящиеся раны мерцали в темноте. Он спустился в подземелье, где оказалось множество очень низких камер, — нор, зарешечённых толстыми прутьями. Все кроме одной пустовали. Внутри полулежал гном, закованный в кандалы, узник выглядел бледным и измождённым, одежды из свалявшегося меха делали его похожим на старую облезлую росомаху, а мерцание Туарэя заставило щуриться — настолько давно он не видел света.
— Имя?
— Кто ты? — прохрипел гном.
— Я проявлю милосердие на этот раз, ибо сыт. Имя?
— Таргон…
— За что тебя посадили в такое тесное узилище?
— Контрабанда, браконьерство…
— Как хорошо ты знаешь горные пути?
Глаза гнома наконец-то привыкли к мерцанию, и он смог рассмотреть Туарэя и ужаснуться:
— Мать-Гора, что ты за чудовище такое⁈
Бог повёл пальцами, составляя чарограмму, вложил в неё каплю силы, — и гном закричал. Он катался в тесноте, звеня цепями, ударяясь головой о низенький свод, пока ужасная боль не стихла.
— Я проявил милосердие в последний раз, ещё один ответ невпопад, и огонь будет настоящим. Как хорошо ты знаешь горные пути?
— Не только горные, — прохрипел узник, ощупывая своё невредимое тело, — я знаю тропы и дороги на поверхности и под ней, заброшенные поселения, ветки железноколёсных путей, где давно не ходят поезда, тайные схроны…
— Ты сможешь провести несколько сотен людей так, чтобы власти не заметили этого?
Всё было бы намного проще, знай Туарэй, куда стремился, — просто поднялся бы в воздух и достиг цели напрямик. Но это было невозможно, зов указывал направление, но не говорил о расстоянии, возможно, он исходил даже не из тела гор, а с Правого Крыла, и путь продлится долго. Поэтому, Туарэй нуждался в почитателях, которые наполняли бы его разбитый сосуд каждый день, смертных нужно было довести живыми, защитить стольких, скольких вообще возможно, иначе, от бога в нём останется только имя, а чуть погодя, — и того меньше.
— Я сделаю всё, что угодно, если пощадишь меня…
— Скоро мы выдвинемся дальше на восток… или северо-восток. Ты поведёшь моих людей и нелюдей, будешь дипломатом и толмачом, если попытаешься сбежать, я найду тебя и сожгу дотла.
Туарэй перевёл рычаг над камерой в верхнее положение, заставляя толстые прутья спрятаться внутрь стены, узник медленно пополз наружу. От гнома разило нечистотами, двигался он через силу и никак не мог подняться на ноги, тело ослабло от истощения и долгого лежания в холоде. Бросив узника в темноте, бог перенёсся на поверхность и указал последователям:
— Отправьте нескольких мужчин, пусть принесут его наверх.
Они бросились исполнять божью волю, не задавая вопросов, скоро измождённый гном оказался под открытым небом, кашляющий и грязный.
— Позаботься о нём, жрица, этот гном будет показывать нам горные пути.
— Будет исполнено, мой бог!
Камни после расправы были всё ещё горячи, из-за них в воздухе клубился лёгкий пар, и, когда вдруг начался снегопад, над крепостью полился дождь. Туарэй мог бы заставить духов зимнего ветра угнать облака прочь, но он не стал. Сейчас разбитому богу хотелось бездействия, «отдыха», как сказал бы он из прошлых жизней. Потому, Туарэй замер и стал молча следить за тем, как последователи ставили палатки во внутреннем дворе, исследовали стойла, отправлялись исследовать пострадавшую от огня цитадель.