Среди людей невысоклики казались группой измученных детей, они продолжали держаться наособицу, жались друг к другу, ибо таков был образ их мышления, образ восприятия мира. Среди остальных взгляд бога выделил Реджинальда Вестен-Трумоосо, под его глазами лежали густые тени, лицо сильно осунулось, а длинные мохнатые уши поникли. Совсем недавно он похоронил младшую из дочерей, дитя не выдержало пути. Туарэй знал, какие сильные сомнения терзали невысоклика теперь.
«Он понёс жертвы и думает, что они пусты. Нам неведомо это чувство, но для тех, кто видел, как растут их дети, потеря потомства…»
«СЛАБЫЕ ОБРЕЧЕНЫ, ТОЛЬКО СИЛЬНЫЕ УНАСЛЕДУЮТ МИР. ЭТОТ НИЧТОЖНЫЙ ЕЩЁ НЕ ВИДЕЛ МУК, НЕ ЗНАЛ СТРАХА!»
«Если бы все были сильными, то сильных не было бы вовсе. Кому-то дано больше остальных, и он обязан защищать тех, кто менее везуч. Помнишь, мы ведь когда-то хотели служить? Хотели помогать и защищать».
«И НЕ ЗАБЫВАЙ, ЧЕМ ЭТО ОБЕРНУЛОСЬ: ТЕБЯ ОБМАНЫВАЛИ ВСЕ, КТО ХОТЕЛ, ТЫ БЫЛ ОРУДИЕМ В РУКАХ ПОДЛЕЦОВ, ПОКА НЕ ОБРЁЛ СВОБОДУ! ТЕПЕРЬ ВСЁ В НАШЕЙ РУКЕ! ТЕПЕРЬ МЫ МЕНЯЕМ МИР ПО НАШЕМУ РАЗУМЕНИЮ! СЛАБЫМ НЕТ МЕСТА! СОЖГИ ИХ!!!»
— Нет. Пока повинуются, будут жить, таково слово, данное богом.
Солнце уже несколько часов освещало равнину Вестеррайха, прежде чем смогло перевалиться через вершины и скатиться по западным склонам. Люди торопились как могли, но только к этому «позднему рассвету» смогли поставит телеги на полозья. Туарэй не стал им помогать, хотя мог исполнить работу намного быстрее, с помощью элементарной трансмутации. Он не хотел тратить бесценную силу, и не желал быть богом, нянчащимся со своими смертными. Молитвы слабых и ленивых бесполезны, только сильные и самоотверженные нужны богу огня и войны.
Запряжённые скаковыми овнами и козерогами сани с провиантом и последователями, заскользили по снежным склонам. Туарэй больше не растапливал снег и не окружал караван жаром, потому что Таргон пообещал месть гор за такие проделки в зимнее время.
— Когда горы злятся, они посылают лавины, — говорил отмытый, накормленный и выспавшийся гном, которому было всё ещё тяжело самостоятельно держаться на ногах.
Был объявлен небольшой привал, караван остановился, животные фыркали и блеяли, выдыхая облака пара.
— Мы двинемся в том направлении, — бог указал бронзовым пальцем в пейзаж.
Под его взглядом проводник сделался ещё ниже, — горящие жёлтые глаза опаляли, выдерживать их было по-настоящему больно.
— В том направлении много чего лежит: побочные хребты, пики, пропасти и ущелья, горные реки, скрытые под снегом ямы. Но главное, что там есть — владения могущественных гномов.
— Насколько могущественных?
Таргон пожал плечами:
— Почти что самых. Город Охсфольдгарн стоит на перевале своего имени… или носит имя своего перевала… Э… оттуда правит рекс Улдин из колена Зэльгафова, прозванный Необъятным.
Туарэй почувствовал волнение в ментальном океане, он обернулся к Самшит, которая неподалёку благословляла последователей от его имени. Спокойная и величественная красота этой женщины могла бы очаровать его в прошлом, но сейчас, обладая Самшит, бог чувствовал лишь удовлетворение, — она снимала с него все обязанности по присмотру за смертными.
— Ты хочешь что-то сказать, жрица. — Туарэй не спрашивал.
Самшит была неподалёку и слова проводника достигли её слуха.
—…латум! — Она обернулась и глубоко поклонилась господину. — Я вспомнила, мой бог, что бывала в этом городе. Мы попали в Охсфольдгарн после битвы с чудовищами на озере, когда… — жрица задохнулась от кома в горле, но преодолела себя, —…Кельвин Сирли немного оправился от ран. В Охсфольдгарне этому примерзкому созданию сделали новую челюсть и не только.
Её взгляд скользнул по орку, чьи металлические части засверкали на солнце.
Туарэй обратился напрямую к памяти Самшит, чтобы увидеть Охсфольдгарн словно собственными глазами: его высокие стены белоснежного гранита, его платину, золото, медовый мрамор и газовые фонари, неприступные крепости знатных кланов, украшенные помпезными статуями перекрёстки, по которым двигались паровые механизмы и гулгомы. Познал он и нижнюю часть, тёмную, душную, чадную, где грелась вода, качался газ, где десятки тысяч чернорабочих глотали угольную пыль, пропитывались машинной смазкой и старились задолго до срока. Но гораздо чаще перед его взором мелькал Кельвин Сирли, и лицо красивой брюнетки с ярким смеющимся ртом.
— Отдых закончен, жрица — проронил Туарэй, оставив её память.