— Это временно! — Я вскочил, задев край тарелки. Борщ растёкся по скатерти, как кровь. — Когда выиграю дело Семёнова…
— Семёнова? — Отец усмехнулся, доставая из кармана бумагу. — Того, что обвиняют в поджоге? Милый, я разговаривал с судьёй. Твоё «дело» рассыплется завтра же. И знаешь что ещё? — он наклонился вперёд, его глаза сверкнули. — Завтра же тебя уволят из коллегии адвокатов. Я уже позаботился.
Мама ахнула, уронив салфетку. Я смотрел на отца, понимая, что он не блефует. Его пальцы барабанили по документу с гербовой печатью — тому самому, что похоронит Семёнова. И меня.
— Зачем? — прошептал я. — Он невиновен. У него…
— У него нет пяти миллионов на взятку, — перебил отец. — А у тебя нет мозгов. Возвращайся в фирму, займись нормальными делами. Или — он бросил взгляд на мать, — твоя мать останется без новой клиники.
Алла Никитична вскрикнула, будто её ударили. Мечта всей её жизни — частный медицинский центр — висела на волоске.
— Паш, не надо… — она протянула к нему руку, но он отстранился.
— Решай, Егор. Семья или твои принципы.
Я шагнул к двери, чувствуя, как мамины глаза жгут спину. Её шёпот догнал меня на крыльце:
— Прости… Он хочет как лучше. Ты же знаешь…
Но я уже мчался по шоссе, давя на газ, пока фары не стали сливаться со слезами. В кармане жужжал телефон — Лиза звонила из Германии. Я сбросил. Не мог объяснить, что её брат проиграл войну, которую сам начал.
Где-то на заднем сиденье лежала папка Семёнова. Вчерашний учитель, обвинённый в поджоге школы, где уволили его жену. Его последние слова перед заседанием: «Я верю вам, Егор Павлович».
Теперь я вёз ему смертный приговор. И свой собственный.
Глава 12. Проигрыш – начало новой победы
Зал суда напоминал холодильник — стены цвета заплесневелого сыра, скрипучие лавки, впивающиеся в спину, как прутья решётки. Я сидел, сжимая папку с документами, и думал, что сейчас меня вырвет. В горле стоял ком, будто я проглотил ключ от камеры Семёнова.
— Подсудимый, встаньте, — судья ударила молотком, и звук эхом отозвался в пустоте моего черепа.
Семёнов поднялся, держась за спинку стула. Его пальцы — длинные, учительские, с чернильными пятнами на костяшках — дрожали. Я знал, что он всю ночь переписывал последнее письмо жене. «На случай, если…» — сказал он утром, пряча конверт в потёртый пиджак.
— Признать виновным… — голос судьи превратился в гул. Я видел, как Семёнов медленно оседает, будто из него вытащили позвоночник. Его взгляд метнулся ко мне — не обвиняющий, нет. Спросил: «Почему?» Так смотрят дети, когда тех бьют родители.
Мне хотелось закричать, что это не я. Что где-то в кабинете с кожаными креслами мой отец сейчас пьёт коньяк, поправляя галстук стоимостью в год моей зарплаты. Но вместо этого я собирал бумаги, чувствуя, как пот пропитывает воротник рубашки.
В коридоре ко мне подошла жена Семёнова. В её глазах — той самой зеленцы, что он описывал в деле как «цвет весенней листвы» — теперь плавали осколки.
— Вы… вы обещали, — прошептала она, и я понял, что это не упрёк. Это приговор мне.
Я опустил голову, не в силах смотреть ей в глаза.
— Я сделал всё, что мог, — выдавил я, но слова звучали пусто и лживо даже для меня самого.
Она покачала головой, прижимая к груди папку с документами.
— Он невиновен, — её голос дрогнул, но она быстро взяла себя в руки. — Вы же видели доказательства. Как вы могли…
— Знаю, — перебил я, отступая к окну. — Но система…
— Система? — она резко развернулась, её голос зазвенел. — Система — это вы! Вы, кто должен защищать, а не становиться частью машины!
Её слова ударили, как пощёчины. Я закрыл глаза.
— Простите, — прошептал, не узнавая свой голос. — Я пытался.
Она не ответила. Просто ушла, оставив меня наедине с эхом её обвинений.
Автомат в буфете выдал кофе, пахнущий жжёной пластмассой. Я смотрел, как чёрная жидкость заполняет стакан, и думал, что адвокатская мантия — тоже пластик. Искусственная броня, которая плавится от первого же огня.
Телефон завибрировал. Отец. Я представил, как он читает смс от судьи, усмехаясь. Возможно, прямо сейчас он заказывает табличку «Дубов и сын» для своего кабинета. Бросил телефон в урну — туда, где ему и место, среди прочего мусора.
На улице моросил дождь. Я шёл, не замечая луж, пока ботинки не наполнились ледяной водой. Где-то здесь, в районе Третьего кольца, нужны грузчики. Буду таскать ящики, пахнущие рыбой и дешёвым пластиком. Надену робу без имени, буду спать без снов. Зато мои руки больше не превратят невиновность в тюремный срок.