Восемнадцать лет. В этом возрасте девчонки обычно переживают из‑за прыщика на носу или неудачной причёски. А я каждое утро просыпалась с мыслью: «Как я сегодня буду передвигаться?»
Зеркало я давно отвернула к стене. Не хотела видеть эту чужую, раздутую фигуру. Иногда, правда, не выдерживала — подкрадывалась, заглядывала одним глазом. И тут же отходила. Не я. Точно не я.
Егор старался. Порой до раздражения. Вчера, например, когда я потянулась за тапочками, он буквально прыгнул ко мне через комнату:
— Ты что делаешь?!
— Тапочки надеваю, — буркнула я.
— Я сам. Тебе нельзя нагибаться.
— Мне не восемьдесят!
Он только головой покачал и присел на корточки, чтобы помочь. В этот момент я почувствовала себя беспомощной. И злой. На него. На себя. На всё это.
Сегодня он уговорил меня съездить в детский магазин. Я упиралась до последнего:
— Ничего не нужно.
— Нужно. У нас даже пелёнок нет.
В магазине я опустилась на скамейку у входа. Ноги гудели, спина превратилась в сплошной комок боли. Егор бродил между стеллажами, время от времени показывая мне то одну, то другую вещь.
— Смотри, какая милая кофточка.
Я равнодушно пожала плечами. Всё казалось чужим, ненастоящим.
— Возьми вон ту, темную. Простую.
Он повертел её в руках:
— Скучно.
— Практично.
На кассе я достала карту, но он уже приложил свою.
— Не надо, — остановил он мой протест. — Это не подарок. Это необходимость.
Я сжала губы. Необходимость. Хорошее слово. Холодное. Потому что именно так всё и выглядело: он обеспечивает необходимые условия, а я принимаю их. Без права на благодарность. Без права на отказ.
По дороге домой я наконец выпалила то, что давило изнутри:
— Егор, ты понимаешь, что это… не твои дети?
Он повернулся ко мне. В глазах — ни тени сомнения.
— Мои. Они мои.
Я хотела возразить, но вдруг почувствовала толчок внутри. Один, потом второй. Неосознанно улыбнулась.
— Ну вот, — прошептала я. — Уже спорят с тобой.
Егор осторожно положил ладонь на мой живот. Тепло его руки пробилось сквозь ткань.
— Это они со мной соглашаются.
Где‑то вдали гудел город, мимо спешили люди, а мы были в своём маленьком мире, где пока ещё всё было возможно. И где слова «мои дети» звучали не как претензия, а как обещание.
Егор притянул меня за талию — осторожно, будто боялся сломать. Его ладонь согревала сквозь ткань, и от этого простого прикосновения по спине пробежала дрожь. Он наклонился, и на мгновение его дыхание смешалось с моим — тёплое, чуть прерывистое.
Губы коснулись моих — легко, почти невесомо, словно он проверял, позволю ли я этому случиться. В этом поцелуе не было ни напора, ни страсти — только тихая, осторожная нежность, от которой внутри что‑то дрогнуло и медленно начало таять.
Он отстранился, заглянул в глаза.
— Я должен тебе кое‑что сказать… — начал он, но я не дала договорить.
Мне не нужны были слова. Не сейчас. Всё, чего я хотела, — снова почувствовать его губы, снова утонуть в этом тёплом, невесомом ощущении, будто мир сузился до размера нашего дыхания.
Я потянулась к нему, приподнявшись на цыпочках, и он замолчал. Просто ответил на поцелуй — сначала неуверенно, потом всё увереннее, крепче прижимая меня к себе.
Его руки скользнули выше, обхватили плечи, а потом — затылок, пальцы осторожно перебрали пряди волос. Я прижалась к нему, чувствуя, как уходит напряжение, как всё лишнее — страхи, вопросы, невысказанные признания — растворяется в этом мгновении.
Он тихо выдохнул, когда я отстранилась на секунду, чтобы взглянуть на него. В его глазах читалось что‑то неуловимое — смесь тревоги и робкой надежды. Но я снова притянула его к себе, не давая произнести ни слова.
Потому что сейчас слова были не нужны.
Егор отстранился. Его пальцы ещё на мгновение задержались на моей талии, потом медленно скользнули вниз, оставив ощущение тепла на коже.
— Милая, — тихо сказал он, глядя мне в глаза. — Давай до дома потерпим.
В его голосе звучала мягкая настойчивость, в которой не было упрёка — только забота и едва уловимая улыбка.
Не дожидаясь моего ответа, он наклонился и нежно поцеловал меня в лоб. Этот поцелуй был совсем другим — не страстным, а почти отеческим, тёплым и успокаивающим. В нём читалось что‑то большее, чем просто нежность: будто он хотел сказать без слов — «я рядом, всё будет хорошо».
Я невольно прижалась к нему, вдыхая знакомый запах его рубашки — смесь свежего белья и едва уловимых нот одеколона. В этот момент мир сузился до размера его ладони на моей спине, до лёгкого прикосновения губ ко лбу, до этого тихого «потерпим».