И вдруг — замерла.
В третьем ряду, чуть сбоку, сидели они. Отец и мать. Спина отца прямая, взгляд сосредоточенный; мама нервно теребила край платка, то и дело поглядывая на дверь, откуда должны были ввести обвиняемого.
Они пришли.
Внутри что‑то дрогнуло. Может, они всё‑таки поняли? Может, теперь они здесь ради меня?
Ещё недавно я жила с этой надеждой. Когда я рассказала им о Грише, о том, что он сделал, я ждала — нет, почти молилась, — чтобы они обняли меня, сказали, что всё будет хорошо, что они со мной, что защитят.
Но вместо этого услышала: «Ты должна его простить. И вернуться. Нельзя семью рушить из‑за… из‑за такого».
Они требовали, чтобы я вернулась к нему. Чтобы улыбнулась, как раньше, чтобы сказала: «Всё хорошо, это больше не повторится». Чтобы сделала вид, что ничего не было.
А теперь они здесь.
Я невольно сжала пальцы, чувствуя, как волнение накатывает новой волной. Что они ждут от меня сейчас? Чтобы я промолчала? Чтобы отказалась от обвинений? Чтобы спасла их репутацию ценой своей жизни?
Мама повернула голову, заметила меня. На мгновение наши взгляды встретились — и в её глазах я увидела не любовь, не сочувствие, а тревогу. Тревогу не за меня. Тревогу за то, как это всё отразится на них.
Отец даже не кивнул. Просто смотрел вперёд, будто меня здесь нет.
Егор, стоявший рядом, тихо спросил:
— Всё в порядке?
Я не ответила сразу. Просто кивнула, глотая горький комок в горле. Нет, не в порядке. Но это больше не имеет значения.
Сегодня я говорю не для них. Не ради них.
Сегодня я говорю за себя.
Глава 29. Предательство
Я села на эту жёсткую скамью, и холод дерева пробрался сквозь ткань юбки. В зале — духота, запах старой обивки и чьего‑то приторного парфюма. Сердце колотится так, что, кажется, все вокруг слышат этот стук.
«Пострадавшая». Это про меня. Мысль бьёт наотмашь, но я пытаюсь держать лицо. В голове — калейдоскоп образов, только теперь они другие. Не милые воспоминания о прогулках, а обрывки того, что было. Его взгляд, когда он понял, что я не смогу сопротивляться. Звук рваной ткани. Собственный голос, будто издалека: «Прекрати».
Чуть не прозевала момент, когда все встали. Только почувствовала, как Егор слегка давит на локоть.
— Ольга, встаём.
Вздрагиваю, поднимаюсь. Колени ватные. Ухватываюсь за край стола, чтобы не качнуться.
Краем глаза ловлю их — родители. Сидят ровно, как на приёме. Мама в этом своём сером пиджаке, который она носит на «все важные случаи». Папа в галстуке.
Зачем они тут? За меня? За него? В груди что‑то сжимается.
А бумаг о разводе так и нет. Эта мысль царапает изнутри. Машинально начинаю обдирать заусенцы на пальцах, чувствую, как выступает капля крови.
Голоса вокруг — как сквозь вату. Обвинитель что‑то говорит, потом адвокат. Слова пролетают мимо. Егор что‑то произносит от моего имени — я киваю, сама не зная, чему.
Всё смотрю на них. Мама чуть наклонила голову, будто прислушивается к чему‑то своему. Папа то и дело трогает очки — так всегда, когда нервничает.
Вспоминают, как Гриша помогал им? А может, думают о том, что «семья — это святое», что «надо терпеть»?
Горло сжимается. Сжимаю кулаки так, что ногти впиваются в ладони. Хочется крикнуть: «Мам, пап, скажите что‑нибудь! Хоть взглядом покажите, что вы здесь ради меня, что верите мне!»
Но они молчат. И это молчание — самое громкое, что есть в этом зале. Оно давит, душит, заставляет чувствовать себя ещё более одинокой.
Чей‑то голос произносит моё имя. Вздрагиваю. Пропустила кусок разбирательства. Пытаюсь вслушаться, но взгляд снова ползёт к ним — к двум людям, которые когда‑то знали ответы на все мои вопросы. А теперь, кажется, не знают даже, как посмотреть мне в глаза.
Я даже не сразу поняла, что происходит. В полумраке зала суда всё сливалось в одно размытое пятно — фигуры, лица, свет ламп. И вдруг — мамина спина. Она шла к кафедре, выпрямив плечи, как всегда, когда хотела показать, что держит ситуацию под контролем.
В животе будто ледяной ком образовался. Я втянула воздух сквозь сжатые зубы, пытаясь унять дрожь.
Мама встала у кафедры, поправила лацкан пиджака — привычный жест, будто она не в зале суда, а на родительском собрании. Голос её прозвучал ровно, почти буднично:
— Я — мать потерпевшей. И я хочу сказать… Ольга могла оклеветать Григория.
Слова врезались в сознание, как осколки стекла. Я сжала край стола, ногти впились в древесину.
— Она всегда у нас была бунтаркой, — продолжала мама, глядя куда‑то поверх моих волос. — С подросткового возраста — сплошные противоречия. То отказывалась носить то, что мы покупали, то пропадала с друзьями до ночи. А когда вышла за Гришу, всё равно не успокоилась. Всегда ей чего‑то не хватало.