Я пыталась поймать её взгляд, но она упорно смотрела мимо. В ушах нарастал гул, будто море внутри головы.
— Понимаю, что звучит жёстко, — мама чуть понизила голос, словно делилась сокровенным с залом. — Но я знаю свою дочь. Она эмоциональна, импульсивна. Могла преувеличить, приукрасить… а теперь и вовсе придумать.
Кто‑то за спиной шёпотом переговаривался. Я не смела повернуть голову — боялась, что если увижу чужие взгляды, то рассыплюсь на части.
— Гриша — хороший парень, — в мамином голосе проскользнула теплота, почти нежность. — Он заботился о ней, обеспечивал. Да, бывали разногласия, как у всех. Но чтобы вот так… Я не верю. Не могу поверить.
Её слова растекались по залу, как тёмная жидкость, заполняя все щели. Я скосила глаза на папу — он сидел, опустив голову, теребил край галстука. Его пальцы дрожали.
— Спасибо, — кивнул адвокат Гриши. — У вас есть что добавить?
Мама помедлила, потом произнесла, глядя уже прямо на судью:
— Хочу, чтобы правда выяснилась. Настоящую правду. Не ту, что удобно кому‑то выдумать.
Она сошла с места для свидетеля, даже не взглянув в мою сторону. Я сидела, чувствуя, как внутри что‑то трескается, ломается, осыпается мелкими осколками.
Егор наклонился ко мне, прошептал:
— Дыши. Просто дыши.
Но воздух больше не хотел проникать в лёгкие. Он застрял где‑то в горле, превратившись в тяжёлый, колючий ком. В глазах защипало, но я сжала зубы. Нет. Здесь я не заплачу. Не сейчас. Не перед ними.
Зал шумел, будто далёкий прибой. Я смотрела на мамину спину, на то, как она садится рядом с папой, как он кладёт ей руку на плечо. Их мир — привычный, упорядоченный — стоял напротив меня, как стена. Стена, которую я не могла пробить.
Судья сухо произнёс:
— На сегодня заседание окончено. Следующее слушание состоится через неделю.
Хлопок судейского молотка будто разорвал вязкую тишину. Он поднялся, накинул мантию и вышел через боковую дверь. В зале сразу поднялся гул: кто‑то собирал бумаги, кто‑то переговаривался, стулья скрежетали по полу.
Я медленно встала. Ноги будто налились свинцом, в висках стучало. В толпе сразу отыскала их — родители сидели на тех же местах, словно ждали чего‑то. Егор двинулся за мной, но я едва замечала его присутствие.
Подошла. Они подняли глаза: мамины — холодные, папины — виновато‑растерянные. В носу защипало, но я сжала зубы. Нельзя сейчас. Не здесь.
— Мама, папа… За что вы так со мной? — голос дрогнул, но я заставила себя говорить ровно. Слова выходили тихо, почти шёпотом, но в шуме зала они прозвучали оглушительно.
Мама выпрямилась, будто я задела невидимую струну. Её лицо вдруг стало жёстким, незнакомым.
— Это ты за что так с нами? — её слова хлестнули, как пощёчина. — Мы забрали тебя совсем маленькой, вырастили, выкормили, обули, одели, дали образование. А ты на хорошего человека клевещешь. Неблагодарная.
В груди что‑то оборвалось. Я смотрела на неё, пытаясь найти хоть каплю тепла, хоть отблеск той мамы, которая когда‑то заплетала мне косички и читала сказки на ночь.
— Я… не родная вам? — прошептала, уже зная ответ. Голос звучал чуждо, будто не мой.
Мать резко вскинула голову. Глаза сверкнули, губы дрогнули.
— Да! Твоя мать — моя сестра. Как и ты, нагуляла непонятно от кого, а потом умерла.
Слова повисли в воздухе, будто осколки стекла. Я почувствовала, как земля уходит из‑под ног. Вокруг всё поплыло — лица, свет, звуки. В ушах нарастал звон, перекрывая шум зала.
Папа попытался что‑то сказать, протянул руку, но мама резко перебила:
— Не лезь! Пусть знает правду. Всю жизнь мы её тянули, а она…
Её голос дрожал, но не от волнения — от злости. Я вдруг заметила, как побелели её пальцы, вцепившиеся в сумку.
Я отступила на шаг. В глазах защипало, но слёз не было — только сухость, будто кто‑то насыпал песка. Егор оказался рядом, положил руку на плечо — единственное, что удерживало меня в реальности.
— Пойдём, — тихо сказал он. — Здесь нечего больше слушать.
Глава 30. Новая жизнь
Мы вернулись домой. Я даже не заметила, как прошла путь от суда до квартиры — всё слилось в размытое пятно. Егор молча открыл дверь, пропустил меня вперёд, потом тихо поставил ключи на тумбочку.
Я прошла в гостиную и опустилась на диван. Не села — именно опустилась, будто ноги больше не держали. Обивка под ладонями была привычной, тёплой, но сейчас казалась чужой. Как и весь этот дом.
В голове крутились мамины слова: «Твоя мать — моя сестра. Как и ты, нагуляла непонятно от кого, а потом умерла». Они врезались в сознание, как заноза, и я никак не могла их вытолкнуть.