Какой была моя настоящая мама? Я пыталась представить её лицо, но в воображении возникали лишь размытые черты. Может, у неё были такие же глаза, как у меня? Или улыбка? Была ли она доброй? Любила ли меня хоть немного — до того, как ушла?
А может, она вовсе не хотела меня оставлять. Может, всё было не так, как сказала мама…
Егор сел рядом, но не слишком близко. Он не говорил, не задавал вопросов, даже не пытался утешить. Просто был рядом — и это было важно. Его молчание не давило, оно будто создавало пространство, в котором я могла разложить по полочкам всё, что обрушилось на меня сегодня.
Я уставилась в окно. За стеклом медленно опускались сумерки, окрашивая город в серо‑фиолетовые тона. В голове роились вопросы без ответов:
Почему мне никогда не рассказывали правду?
Сколько людей знали, а я оставалась в неведении?
Что ещё из того, что я считала своим прошлым, — ложь?
Пальцы сами потянулись к старому шрамику на запястье — я царапнула его ещё в детстве, играя с ножницами. Это было одно из первых воспоминаний, которое я всегда считала своим. А теперь и оно будто покрылось трещинами.
— Егор… — мой голос прозвучал хрипло, будто я долго кричала.
Он повернулся ко мне, но ничего не сказал. Ждал.
Я открыла рот, чтобы спросить что‑то — не знала даже, что именно, — но слова застряли в горле. Вместо этого я просто опустила голову на ладони и наконец позволила себе заплакать. Тихо, без всхлипов, просто слёзы текли по щекам, оставляя холодные дорожки.
Егор осторожно положил руку на моё плечо. Этого прикосновения оказалось достаточно, чтобы я не рассыпалась на части.
Егор обнял меня — крепко, но бережно, словно боялся сломать. Я уткнулась в его плечо, чувствуя, как дрожь понемногу отпускает тело.
— Оля, я знаю, что тебе сейчас больно, — тихо произнёс он, поглаживая меня по спине. — И никакими словами эту боль не унять. Но я хочу тебе кое‑что сказать. То, что должен был сказать давно, но всё откладывал… ждал «идеального момента». А теперь понял: идеального момента не будет. Есть только сейчас. И ты.
Он чуть отстранился, достал из кармана небольшой бархатный футляр и осторожно открыл его. Внутри, переливаясь в свете лампы, блестело кольцо — тонкое, с одним небольшим, но чистым бриллиантом.
Я замерла, не в силах отвести взгляд.
— Оля, — его голос звучал твёрдо, но в глазах читалась уязвимость, — я люблю тебя. Люблю не за что‑то, а просто потому, что ты — это ты. Со всеми твоими шрамами, страхами, силой, которую ты даже в себе не видишь.
Он сделал паузу, сглотнул, будто набираясь смелости.
— Я не могу изменить твоё прошлое. Не могу стереть то, что с тобой сделали. Но я хочу быть тем, кто будет рядом, когда ты будешь строить своё будущее. Хочу просыпаться рядом с тобой, делить с тобой будни и праздники, радоваться мелочам и бороться с трудностями. Хочу, чтобы ты знала: ты не одна. Никогда больше.
Его пальцы слегка дрожали, когда он взял мою руку.
— Выходи за меня. Стань моей женой. Не потому, что так надо, не потому, что «так положено». А потому, что я не представляю своей жизни без тебя. Потому что ты — мой дом. И я хочу, чтобы мы создали свой дом вместе.
В комнате повисла тишина, нарушаемая лишь тиканьем часов и моим прерывистым дыханием. Мир будто сжался до этого момента, до его глаз, до кольца в его руке, до тепла его ладони.
— Я знаю, что сейчас не самое простое время, — продолжил он, увидев моё замешательство. — И если ты скажешь «нет» или попросишь время — я приму это. Но я должен был спросить. Потому что люблю тебя. И хочу, чтобы ты была моей. Навсегда.
Я смотрела на него, и внутри что‑то медленно, осторожно начинало оттаивать. Не боль — она никуда не ушла. Но сквозь неё пробивалось что‑то новое: робкая надежда, тёплый свет, который он нёс в себе и теперь предлагал мне.
Я вдруг истерично засмеялась — звук вышел резкий, чужой, будто не мой. Смех оборвался так же внезапно, как начался. В тишине комнаты он оставил после себя звенящую пустоту.
— Егор… Как я могу выйти за тебя, если я всё ещё замужем за Гришей? — голос звучал тихо, но в нём сквозила горечь.
Егор не дрогнул. Взгляд его остался твёрдым, уверенным. Он взял мои руки в свои, сжал — тепло его ладоней будто заземляло.
— Через неделю последнее заседание, — сказал он спокойно, но с железной ноткой в голосе. — И его осудят. Это тебе я обещаю. А потом развестись с ним не составит проблемы. Всё сделаем быстро. Ты наконец станешь моей женой.
Я улыбнулась — впервые за долгие дни улыбка получилась настоящей, хоть и робкой.
— Да, — прошептала я, глядя на кольцо, всё ещё лежащее в бархатном футляре.
Но радость погасла так же быстро, как вспыхнула. Тени вернулись, осели на плечах тяжёлым грузом.
Егор сразу заметил перемену. Его пальцы чуть сильнее сжали мои руки.
— Что не так? — спросил он, вглядываясь в моё лицо.
— А дети… — начала я, но слова застряли в горле.
Он не дал мне договорить. Перебил твёрдо, без тени сомнения:
— Это мои дети. И я их люблю — так же, как тебя. Я буду прекрасным отцом. Поверь мне.
Я опустила глаза, рассматривая узор на обивке дивана. Внутри ворочались страхи — старые, липкие, знакомые.
— А что, если я не буду хорошей матерью? — прошептала я. — Что, если я стану такой же, как они? Как моя биологическая мать… или как та женщина, что вырастила меня? Что, если во мне это заложено — бросать, предавать, не любить?
Егор молча притянул меня к себе. Его объятия были крепкими, надёжными — такими, от которых хотелось верить, что всё действительно может быть иначе.
— Ты уже хорошая мать, — сказал он тихо, но твёрдо. — Потому что ты думаешь об этом. Потому что ты боишься сделать больно. Это значит, что ты будешь бороться. И мы будем бороться вместе.
Я прижалась к нему, чувствуя, как напряжение понемногу отпускает мышцы.
— Я не знаю, как это — быть семьёй, — призналась я, голос дрогнул. — Я никогда не видела, как это бывает по‑настоящему.
— Мы научимся, — ответил он, целуя меня в макушку. — Вместе. Шаг за шагом. У нас всё получится.