Судья слегка постучал карандашом по столу, призывая к порядку. Адвокат Гриши сделал вид, что собирается задать следующий вопрос, но я продолжила, не дожидаясь:
— Вы пытаетесь перевести внимание на мою личную жизнь, чтобы отвлечь от главного. Но правда в том, что насилие не зависит от «морального облика» жертвы. Насилие — это выбор преступника. И сегодня я здесь не для того, чтобы оправдываться за своё прошлое. Я здесь, чтобы добиться справедливости в отношении того, что со мной сделали.
Зал замер. Даже адвокат на мгновение потерял хладнокровие — его пальцы дрогнули, сжимая папку.
— У вас всё? — спросил судья, глядя на меня.
— Да, ваша честь, — ответила я. — Но я надеюсь, что мои слова будут услышаны не только вами, но и всеми, кто считает, что женщина должна молчать, если её жизнь превратили в ад.
Я опустилась на своё место, чувствуя, как дрожат колени, но не от страха — от напряжения, от выговоренной наконец правды. Теперь оставалось только ждать.
Судья поднялся, коротко объявил:
— Суд удаляется для вынесения решения.
Его мантия плавно скользнула за дверью, и в зале тут же поднялся приглушённый гул. Кто‑то перешёптывался, кто‑то шуршал бумагами, кто‑то нервно постукивал пальцами по столу. Время будто растянулось, превратилось в тягучую, вязкую массу.
Я сидела, не шевелясь. Руки лежали на коленях, пальцы сжаты в кулаки — так, что ногти впивались в кожу. Это помогало оставаться в реальности, не проваливаться в вихрь мыслей, которые бились внутри: «А если не поверят? А если оправдают? А если опять скажут, что сама виновата?»
Егор тихо положил ладонь на моё запястье. Одно прикосновение — и я чуть расслабила пальцы. Он ничего не говорил, только смотрел прямо, твёрдо, как будто передавал мне часть своей уверенности.
Позади, где‑то в глубине зала, раздался сдержанный голос матери:
— Ну что, добилась своего?
Я не обернулась. Не ответила. Просто закрыла глаза на секунду, вдохнула глубоко, выдохнула. «Это не про тебя. Это про меня. Про правду».
Адвокат Гриши собирал документы, его движения были размеренными, почти ленивыми. Он не волновался — будто знал, что всё уже решено. Это разозлило меня, но я удержала эмоции внутри. Злость — не враг, злость — топливо.
Часы на стене тикали невыносимо громко. Каждая секунда растягивалась в минуту, каждая минута — в час. Я представила, как судья сидит за столом, перечитывает бумаги, смотрит на мои показания, на медицинские заключения, на протоколы. «Пожалуйста, пусть увидит. Пусть поймёт».
Наконец дверь распахнулась.
Все замерли.
Судья вошёл, занял своё место. В зале повисла такая тишина, что было слышно, как шелестит бумага, когда он раскладывает документы перед собой.
— Приказываю встать, — произнёс секретарь.
Мы поднялись. Я чувствовала, как дрожит пол под ногами, или это дрожали мои колени? Неважно. Главное — слушать. Главное — выдержать.
Судья медленно поднял глаза.
— По делу № 123554 суд постановляет…
Глава 32 Решение
Я стояла, едва дыша. Слова судьи доносились будто сквозь толщу воды, но каждое било точно в цель.
— …признать Григория виновным в совершении преступления, предусмотренного статьёй… Назначить наказание в виде лишения свободы сроком на три года.
Три года.
Звук собственного сердцебиения заполнил голову. Не гул зала, не шепот вокруг — только этот мощный, ритмичный стук: тук‑тук, тук‑тук.
Я сжала пальцы в кулаки, потом разжала. Снова сжала. Нужно было за что‑то держаться, чтобы не рассыпаться на части прямо здесь, в зале суда.
Гриша издал какой‑то звук — то ли рык, то ли сдавленный вскрик. Его адвокат торопливо заговорил, но я не слушала. Всё смешалось в один неразличимый фон.
Судья продолжал что‑то говорить — про апелляцию, про порядок вступления приговора в силу. Я кивала механически, не осознавая смысла слов. Главное уже было сказано.
Три года.
Это не вечность. Это не «пожизненно». Но это — начало. Это — признание. Это — слово «виновен», произнесённое вслух, записанное в документах, закреплённое печатью.
Я повернулась — медленно, будто каждое движение требовало невероятных усилий. Гриша смотрел на меня. В его взгляде не было раскаяния — только злость, обида, ярость. Но мне было всё равно. Впервые за долгие годы мне было совершенно всё равно, что он чувствует, что думает, как смотрит.
Егор тронул меня за плечо. Я вздрогнула, будто очнулась.
— Всё, — прошептал он. — Всё закончилось.
Я покачала головой:
— Нет. Только начинается.