Я сглотнул, пытаясь унять волнение:
— А когда можно будет?
— Как только врачи убедятся, что малыши стабильны, вам разрешат подойти. А пока — наберитесь терпения. Всё самое сложное позади.
Он похлопал меня по плечу и ушёл. Я снова опустился на стул, но теперь внутри было легче. Закрыл глаза, представил их — крошечных, тёплых, моих. Сын. Дочь.
«Вы у меня есть», — мысленно сказал я им. — «Я вас жду. Только держитесь, ладно? Держитесь ради нас».
В кармане завибрировал телефон — сообщение от мамы: «Как Оля? Как малыши? Мы с папой молимся за вас». Я набрал короткий ответ: «Всё хорошо. Мальчик и девочка. Ждём новостей».
Сидеть в больничном коридоре и бесцельно ждать стало невыносимо. Каждая минута тянулась как час, а новостей не было. Врачи говорили: «Всё стабильно», «Процесс идёт по плану», — но эти обезличенные фразы только подстёгивали тревогу. Я понимал: здесь от меня ничего не зависит. Нужно было хоть немного прийти в себя.
Я поднялся, размял затёкшую спину, собрал вещи. В последний раз взглянул на дверь, за которой оставались Оля и дети, — и вышел из здания.
На улице было свежо. Раннее утро, редкие машины, тишина. Я глубоко вдохнул, пытаясь унять внутреннюю дрожь. Всё произошло так стремительно: вчера ещё мы разговаривали дома, а сегодня… сегодня у меня уже двое детей. Сын и дочь.
Домой ехал на автопилоте. Руки держали руль, а мысли крутились вокруг одного: как Оля? Как она перенесла операцию? Что чувствует сейчас, очнувшись в палате, зная, что дети где‑то там, под наблюдением врачей?
Квартира встретила тишиной. Я сбросил обувь, прошёл в спальню, но даже не стал раздеваться — рухнул на кровать, закрыл глаза. Тело требовало сна, но голова не отключалась. Перед внутренним взором то и дело возникали образы: крошечные пальчики, сморщенные личики, Оля, улыбающаяся сквозь слёзы.
«Завтра, — мысленно повторял я. — Завтра я снова буду там. Поговорю с Олей. Узнаю, как дети. Увижу их».
Эти мысли как‑то упорядочили хаос в голове. Я наконец расслабился, дыхание стало ровнее. Сон накатил внезапно — тяжёлый, но спасительный.
Глава 36. Первая встреча
Утром я приехал в больницу. Сердце колотилось, пока я поднимался на нужный этаж. В голове крутились десятки фраз — что скажу Оле, как спрошу о её самочувствии, как поделюсь своей радостью от того, что у нас сын и дочь.
Сначала зашёл к врачу. Он встретил меня сдержанной, но тёплой улыбкой:
— Всё в порядке. С Ольгой и детьми — без осложнений. Они вместе в палате. Можете навестить.
Я выдохнул. Казалось, я держал этот вдох со вчерашнего вечера.
По пути в цветочный киоск купил огромный букет ромашек. Розы показались мне слишком пафосными, вычурными. А ромашки — лёгкие, солнечные, с нежными жёлтыми сердцевинами — напомнили Олю. Такие же светлые, искренние, без лишней мишуры.
Дверь палаты открылась с тихим щелчком. Оля лежала на кровати, повернувшись к окну. Когда я вошёл, она медленно обернулась. В её взгляде мелькнуло что‑то неуловимое — не то настороженность, не то усталость. Она попыталась улыбнуться, но улыбка вышла натянутой, будто ей приходилось заставлять себя.
— Привет, — тихо сказал я, подходя ближе и протягивая букет. — Это тебе.
Она взяла цветы, прижала к груди, но глаза не засветились, как я надеялся. Просто кивнула:
— Спасибо. Красивые.
Внутри шевельнулась тревога: «Она меня не простила». Но я не стал цепляться за эту мысль, не стал требовать объяснений. Сейчас главное — не я, а она и дети.
Я осторожно заглянул в кювез, стоящий рядом с кроватью. Они спали — два маленьких комочка, такие хрупкие, такие родные. Один чуть повёрнут к сестре, вторая уютно поджала крошечные пальчики.
— Какие они… — прошептал я, не находя слов.
Оля проследила за моим взглядом, и на секунду её лицо смягчилось. Но тут же снова стало отстранённым.
— Да, — сказала она тихо. — Маленькие.
Я не знал, что добавить. Стоял, сжимая и разжимая кулаки, чувствуя, как между нами — несмотря на всё, что произошло, — тянется невидимая, но ощутимая дистанция.
— Ты как? — наконец спросил я, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Тебе удобно? Может, что‑то нужно?
Она пожала плечами:
— Нормально. Врачи говорят, всё идёт хорошо.
Тишина. Где‑то за стеной раздавались голоса, шарканье туфель по линолеуму, приглушённые звонки телефонов. А здесь — только мы, дети и эта неловкость, которую я не мог разорвать.
Я сделал шаг к ней, осторожно коснулся её руки:
— Оля, я…
Она подняла глаза — и в них снова эта смесь боли, сомнения, усталости. Я замолчал. Не сейчас. Не здесь.
— Я просто рад, что вы живы, здоровы, — выдохнул я. — И что они… наши дети… они здесь.