— Да. Я из соцзащиты, — привычно вру. — Проверяем, всё ли у неё в порядке. Вы давно с ней общаетесь?
— Лет пять уже, — вздыхает. — Она добрая, только одинокая очень. Сын умер давно, родных нет. Но в уме — точно. Раз в неделю в магазин сама ходит, квитанции оплачивает, с соседями здоровается. Иногда, конечно, про мужа заведёт разговор — так это от тоски, не от болезни.
— Никогда не замечали, чтобы она что‑то путала? Говорила о вещах, которых не было?
Соседка задумывается, накручивает на палец влажную прядь:
— Ну… раз видела, как она у подъезда стояла, кого‑то высматривала. Говорила, что муж приходил. Я так поняла, она его до сих пор ждёт. Но это же не значит, что она сумасшедшая, — добавляет резко. — Просто сердце не отпускает.
Киваю, благодарю и иду к выходу. В голове складывается картина: ни врачи, ни аптека, ни соседи не видят признаков болезни. Алевтина Анатольевна не сумасшедшая. Она просто женщина, которая никак не может смириться с потерей.
Спускаясь по лестнице, достаю фото Игоря, ещё раз вглядываюсь в лицо. Теперь поиски обретают другой смысл — это уже не расследование психического состояния. Это поиск ответа на куда более сложный вопрос: что же на самом деле увидела Алевтина Анатольевна в том автобусе?
Глава 40. Выписка.
Ольга
Сегодня нас с детьми наконец выписали. Я так ждала этого дня — и одновременно боялась. Всё смешалось: радость, тревога, неуверенность.
Егор приехал с цветами. Розы — красивые, пышные. Но я даже не смогла искренне улыбнуться. Смотрела на него и ловила себя на мысли: а что он сейчас чувствует? Любит меня или всё это — только из‑за детей?
Он навестил нас в больнице всего один раз. И всё было как‑то сухо, сжато. Ни долгих разговоров, ни тёплых объятий. Только короткие фразы, сдержанные жесты. Я пыталась прочитать его взгляд, но он будто закрылся от меня.
Сейчас он отвёз нас домой. Помог занести вещи, устроил детскую кроватку, проверил, всё ли в порядке. Движения чёткие, деловитые — как у человека, который выполняет обязанность, а не следует за сердцем. Потом собрал сумку, сказал что‑то невнятное про работу и уехал. Почти не сказав ни слова.
Я осталась одна в нашей квартире — теперь уже по‑настоящему нашей, с детьми. Хожу из комнаты в комнату, прикасаюсь к вещам, пытаюсь осознать: вот оно, начало новой жизни. Но внутри — пустота. И этот вопрос, который крутится в голове, как заевшая пластинка: любит ли он меня?
Весь день не могла найти себе места. То подойду к кроваткам, посмотрю на спящих малышей, то сяду у окна, то начну раскладывать вещи — и брошу на полпути. Мысли путаются. Нужно поговорить с ним. Обязательно. Прямо. Честно. Без намёков, без страхов. Но как начать? Что сказать? А вдруг я услышу то, чего боюсь больше всего?
Смотрю на розы в вазе — такие же красивые и такие же далёкие. Они пахнут, радуют глаз, но не согревают. Как и этот день, который должен был стать счастливым, а стал лишь очередным испытанием.
Нам нужно поговорить. Сегодня. Завтра. Когда угодно. Но обязательно. Потому что дальше так — нельзя.
Я прождала Егора почти до ночи. Дети давно спали — убаюканные тишиной и теплом домашней комнаты. А я всё ходила по квартире, то подходила к кроваткам, то возвращалась к окну, то садилась на диван и тут же вставала. Часы на стене тикали невыносимо громко, отсчитывая минуты.
Когда наконец раздался щелчок замка, я невольно вздрогнула. Он вошёл тихо, почти незаметно, будто боялся нарушить покой дома. Увидел меня — и в глазах мелькнуло удивление:
— Почему не спишь?
— Ждала тебя, — ответила просто, не скрывая правды.
Он снял куртку, повесил на крючок, провёл рукой по волосам — этот жест я знала хорошо. Знак того, что он нервничает.
— Задержался на работе, — сказал, не глядя на меня. — Много дел накопилось.
Я сделала шаг навстречу. Слова, которые копились весь день, рвались наружу, но я заставила себя говорить спокойно:
— Нам нужно поговорить. О нас.
Он замер. Потом медленно повернулся ко мне. В полумраке прихожей его лицо казалось непривычно серьёзным, почти суровым.
— Если ты хочешь, чтобы я ушёл, — просто скажи, — произнёс он тихо, но твёрдо. — Я не стану уговаривать, не стану давить. Но знай: я хочу быть с тобой. Правда хочу.
Я хотела что-то ответить, но он продолжил:
— Я вижу, что тебя что‑то грызёт. И понимаю — я сам всё испортил. Прости за ложь. За то, что не сказал правду вовремя. Но я не хотел терять тебя. И детей. Я люблю вас. И хочу, чтобы мы были семьёй. Настоящей семьёй.
Его голос дрогнул на последнем слове. Я заметила, как он сжал кулаки, будто сдерживая эмоции. В этот момент он выглядел не как всегда сдержанный, собранный Егор — а как человек, который боится потерять самое дорогое.