- Знаешь, - его голос прозвучал неожиданно тихо, без привычной металлической нотки, - Здесь пахнет иначе.
Я вздрогнула и украдкой взглянула на него. Он не смотрел на меня, он вглядывался в темноту двора, в облупленные фасады хрущевок, в чахлые деревца.
- Где? - не удержалась я.
- Здесь. В воздухе. - Он сделал глубокий вдох, будто пробуя вкус ночи на язык. - В моем мире пахнет деньгами. Дорогой кожей, полировкой для оружия, страхом тех, кто ко мне приходит. А здесь… - он обвел рукой пространство вокруг, - Здесь пахнет жизнью. Дешевым кофе из соседнего киоска. Свежим хлебом из булочной. Мокрым асфальтом после дождя. Отчаянием и надеждой одновременно. Это… честно.
Он говорил это с такой неожиданной, пронзительной грустью, что у меня на мгновение перехватило дыхание. Этот человек, этот царь из мира теней, вдруг показался мне не монстром, а… потерянным мальчиком, который с завистью смотрит в чужой, светлый дом.
- Я давно этого не чувствовал, - добавил он уже почти шепотом, и его взгляд наконец упал на меня. В его глазах не было насмешки, только странная, утомленная серьезность.
Мы дошли до моего подъезда. Я остановилась, не зная, что сказать. Спасибо? Прощай? Он смотрел на меня, на жёлтую дверь с граффити, на кодовый замок.
- Спокойной ночи, Вероника, - произнес он, и его голос снова обрёл привычную твердость, но в нем теперь чувствовалась какая-то новая глубина.
Он развернулся и пошел прочь, его силуэт быстро растворился в предрассветной мгле. А я осталась стоять, прислонившись лбом к холодной двери, с сердцем, бешено стучащим в такт его удаляющимся шагам, и с одной единственной, парализующей мыслью: самая страшная опасность — это та, что выглядит как спасение. И он только что показал мне её самое человеческое лицо.
Глава 5
Утро началось с тихого, животного ужаса. Я проснулась еще до будильника, и первое, что пронзило сознание — ледяная мысль: Он там. Он ждет у подъезда. Его черный лимузин припаркован у детской песочницы, а сам он, неприступный и холодный, прислонился к стене, чтобы снова устроить мне этот допрос с пристрастием.
Я подкралась к окну, осторожно раздвинула занавеску, сердце колотилось где-то в горле. Двор был пуст. Ни лимузинов, ни мужчин в черном. Только мокрый асфальт, кричащие вороны на голых ветках и одинокая бабушка с авоськой. Я выдохнула, но напряжение не ушло. Это затишье казалось обманчивым, зловещим. Как затишье перед бурей.
Сегодня был зачет. Пропустить — значит подписать себе приговор. Пришлось собираться, будто на эшафот. Каждый звук за дверью заставлял вздрагивать. Я выходила из подъезда, вжимая голову в плечи, озираясь по сторонам. Никого.
Дорога до академии прошла в тумане. Я почти не помнила, как шла, автоматически переступая через лужи. В голове крутилась одна мысль: «Почему я? Что ему от меня надо?»
Академия встретила меня привычным гомоном и запахом масляной краски. Это был мой мир, моя крепость. И сегодня её стены казались особенно ненадежными.
Я пыталась сосредоточиться на натюрморте драпировка, гипсовый куб. Но моя рука не слушалась. Линии выходили кривыми, тени плоскими. Я злилась на себя, на свою слабость, на него, который ворвался и все испортил.
И тут ворвалась она. Аля. Моя Алина, яркая, стремительная, как порыв ветра. Она влетела в аудиторию, смахнула с мольберта чью-то папку и плюхнулась на табурет рядом со мной.
— Ненавижу! — выпалила она, ее глаза горели гневом. — Вот просто ненавижу его всем существом!
Мое сердце упало и замерло. Неужели она что-то знает? Неужели кто-то видел нас вчера?
— Кого? — спросила я, и голос мой прозвучал хрипло, будто я неделю не пила воды.
— Его! Отца! — Аля с силой ткнула мастихином в палитру, оставляя глубокую рану в краске. — Это же надо, Вероника, представляешь? Вчера он вломился ко мне вечером, устроил допрос с пристрастием! «Где была? С кем? Во сколько вернулась?» Смотрел на меня своим ледяным взглядом, будто я не дочь, а подозреваемая на очной ставке!
Я слушала, и по мне будто волной прокатилось облегчение. Она говорила о своем отце. О каком-то другом, далеком и неприятном человеке, не имеющем ко мне никакого отношения. Я мысленно представила его — этакого толстого, скупого бюргера, тирана в стенах своего дома. И мне стало так жаль Алю.
— Он ведет себя, как самый настоящий тиран! — продолжала она, не замечая моего замешательства. — Думает, что все можно купить и всем можно приказать! Он вообще не понимает, что такое чувства! Он монстр, холодный и расчетливый! И самое ужасное, что от него не спрятаться. Он вездесущий, как паук в своей паутине.