Он улыбнулся, довольно кивнул.
— Правильный ответ. Я тоже взрослое люблю. Дети — это для начала. Для привычки.
Я кивнул и продолжил есть.
Внутри что-то умерло окончательно.
Глава 16. Убийство отца
Однажды, обыскивая вещи очередной жертвы, я нашёл телефон. Связь почти не ловила, но позвонить можно было. Я спрятал телефон и стал ждать.
Ночью, когда отец уснул, я подкрался и со всей силы ударил его по голове. Он отключился. Я приковал его к той же стене, где висели его жертвы.
Он очнулся и закричал. Кричал долго, звал меня по имени, плакал. Я молча заполнил досье. Потом подошёл.
— Прости, папа, — сказал я.
Я начал обычную процедуру. Сначала снял кожу с руки. Он кричал так, что закладывало уши. Потом отрезал палец. Потом ещё. Я работал методично, как он учил. И чем дольше я это делал, тем сильнее во мне росло странное чувство — облегчение. Словно я сдирал с себя старую кожу.
Когда он затих, я стоял и смотрел на то, что от него осталось. Тело висело на стене, такое же, как сотни других. Та же поза, те же раны, та же кровь на полу. Но это был не просто очередной кусок мяса. Это был...
— Я... я... — слова застряли в горле.
Я убил своего отца. ЭТО МОЙ ОТЕЦ ВИСИТ НА СТЕНЕ.
Я убил его. Своими руками. Тем же ножом, которым он учил меня резать. Те же движения, те же разрезы — всё как он учил. Всё, как он хотел.
— Нет... нет... нет... — зашептал я. — Вставай... проснись... папа... ПОЖАЛУЙСТА!
Я бросился к телу, схватил его за плечи — и тут же отдёрнул руки. Кожа сползла под пальцами, влажная, холодная. От него пахло смертью — тем самым сладковатым запахом, который я чувствовал каждый раз, когда мы закидывали очередное тело в подпол. Только теперь это был он.
— Нет, нет, нет, нет... — я упал на колени, зажал уши, зажмурился. — Этого не было. Этого не было. Ты жив. Ты не можешь умереть. Ты же сильный. Ты же... ты же мой папа...
Я начал раскачиваться взад-вперёд, как в детстве, когда боялся темноты. Тогда он приходил, садился рядом, гладил по голове и говорил: «Не бойся, сынок, я рядом». А теперь я сам сделал так, что его нет.
— Прости... прости... прости... — шептал я, и слёзы текли по лицу, падали на земляной пол, смешивались с его кровью.
Но вдруг я понял: это не я прошу прощения.
Это кто-то другой. Маленький. Тот, который до сих пор верил, что папа добрый. Тот, который помнил, как мы запускали воздушного змея, как он покупал мне мороженое, как он смеялся, когда я впервые поймал мяч. Тот, который не знал про подвал, про жертв, про мясо.
— Папа... встань... ну пожалуйста... — заскулил я. Голос был не мой. Детский. Тоненький. Срывающийся. — Я больше не буду... я буду хорошим... я всё сделаю... только встань...
Я открыл глаза и увидел его лицо. Мёртвое. Стеклянные глаза смотрели в никуда. Рот приоткрыт, будто он хотел что-то сказать. Может, проклясть меня. Может, позвать по имени. А может, улыбнуться той самой доброй улыбкой, с которой он сказал: «Молодец, сынок».
И тогда внутри что-то переключилось.
Я перестал плакать. Я просто сидел на полу и смотрел. Чувства ушли. Осталась только пустота — холодная, звенящая, бесконечная. Я не чувствовал боли. Не чувствовал радости. Не чувствовал ничего.
Я — пустота.
Не знаю, сколько я так просидел. Может, час. Может, пять. В какой-то момент я встал. Ноги слушались плохо, в голове шумело. Я посмотрел на тело отца. Потом на свои руки. Они были в крови. Его кровь засохла под ногтями, въелась в складки кожи.
Я не стал ничего убирать. Не стал закапывать. Не стал закидывать в подпол. Я оставил его там, на стене, как экспонат. Как напоминание.
Потом я нашёл телефон, набрал номер и сказал:
— Приезжайте. Я убил человека. Много человек. Он здесь.
И сел ждать.
Глава 17. Финал
Меня забрали. Были суды, психиатрические экспертизы. Я провёл несколько лет в больнице. Врачи пытались вылечить меня. Говорили, что я жертва обстоятельств.
— Вы помните своего отца? — спрашивали они.
Я молчал.
А потом, на одном из сеансов, когда психолог слишком часто повторил слово «отец», я бросился на него с кулаками. Я бил и кричал, кричал не своим голосом — детским, тоненьким, срывающимся:
— Не смей! Не смей так говорить! Он хороший! Он добрый! Он меня любил!
Меня еле оттащили. После этого долго держали в смирительной рубашке.
Сейчас я свободен. Живу в маленьком городе, работаю на складе. Но каждый раз, когда я вижу старика на улице, или слышу детский смех, или чувствую запах сырого мяса, меня накрывает.
Я начинаю дрожать. Сжимаю кулаки. Иногда мне кажется, что отец стоит за моей спиной и улыбается той самой доброй улыбкой.
А иногда я слышу голос. Детский. Тоненький. Он плачет и зовёт: