«Дотянет? — за ним, наверное, следила вся передовая. Матушкин увидел, как стрела черного дыма метнулась за холм. Всплеска дыма, снега, земли за ним не последовало, не услышал и грохота взрыва. — Уф, — облегченно вздохнул он, — значит, сел, не сгорел. Молодец! Долетел до своих. Не выпрыгнул!»
Отбомбившись и отстрелявшись, штурмовики потянулись назад. А гул из «котла» все нарастал… Не сумели, значит, соколики всех гадов ползучих переклевать. Еще больше усилились треск «пэтээров», разрывы противотанковых и ручных гранат, нарастал автоматный и пулеметный огонь. Наши, должно, отбиваясь от танков, в основном старались отсечь от них пехоту. Рокот моторов, пальба будто бы стали смещаться к хутору» А вот там грохнул и залп. Больше там некому было — значит, ударили пушки Зарькова. Эхо выстрела, отдаваясь между холмами, понеслось по снежной равнине. Ухнул второй залп, третий, четвертый. И пушки Зарькова стали бить вразнобой. Их пальба тотчас смешалась с пальбой немецких орудий. Что-то рвалось там. Возможно, то рвались подбитые фашистские танки. Там, у хутора, уже показался и дым.
Вслушиваясь в пальбу, вглядываясь в дым, Матушкин едва не грыз сжатые в кулаки пальцы. Не достать пока, не помочь. Видно, напуганные мрачной тучей от догоравших возле погоста трех танков, эти, что шли из «котла», взяли не прямо на брод и на мост, как рассчитывал Матушкин, а приняли немного левее, прямо на Зарькова, на хуторок.
«А, черт. Ну, ничего, деваться им некуда, — попытался утешить себя таежник, — сейчас ко мне отвернут. Сейчас. Должны отвернуть!» И тут, да так, что даже притихла возле хуторка стрельба, раскатился над полями, оврагами и холмами отчетливо выделившийся среди остальных, все вокруг придавивший собой взрыв. И тотчас там, перед взводом Зарькова, взвился ввысь множеством остроконечных стреловидных хвостов желто-коричневый столб, а через миг повалили и клубы какого-то особенно черного жирного дыма.
— Подже-о-ог! — заорал таежник. — Ай да Олежка! Самоходку поджег! Тяжелую самоходку! Понят дело? Вот так! — Матушкин вцепился в рукоять аппарата, завертел ее. — Седьмой! Седьмой! — кричал он. Наконец комбат отозвался. — Что там у вас? — надеясь услышать приятное, возбужденно кричал в трубку приморец.
— Дали им жару! — хрипел капитан, — Твой черед, повернули к тебе!
— Я готов! — отозвался немедленно Матушкин.
— Вышло-то… На нас навалились сперва. Стратег, — упрекнул мрачно Лебедь. Но Матушкин терзался этим и сам.
— Как там Зарьков? — не дослушав, поспешил узнать он.
— Ты давай свою задачу решай. Вот так, — и голос в трубке пропал.
— Алло, алло!.. Вот черт! — ледком кольнуло сердце приморца. Опять закрутил рукоять.
— Приказ слыхал? И готовься! — отрезал и слушать не стал капитан. Бросил трубку опять.
— Я спрашиваю! — снова вызвав комбата, взревел лейтенант. — С Зарьковым что? Отвечай!
— Чего орешь? — возмутился и Лебедь. — Я-то почем знаю? Молчит. Уже с минуту молчит. И пушка не бьет. Он у второй.
— Как же не знаешь? Да ты же рядом!
— Рядом, рядом… Говорю тебе, он у второй. Сейчас сам туда побегу. Живой вернусь, сообщу. — И Лебедь снова пропал.
Матушкин, сникший вдруг от тревоги, но налившийся кровью от гнева на Лебедя, было снова схватился за рукоять аппарата, да на пригорке, что слегка выпирал между ним и Зарьковым, неестественно вдруг поднялся, заметелился снег. Все сразу забыл, даже Зарькова. Отчаянно уставился взглядом в снежную пелену.
Первыми, как бы неся ее на себе, показались шустрые легкие танки, кажется, даже танкетки. В дозор, в разведку их, разумеется, бросили. За ними увидел в бинокль штук восемь средних и тяжелых танков и две или три брюхатые полосатые самоходки. Эти, последние, отстали, конечно, чтобы давить своим метким и мощным огнем все, что будет мешать танкам продвигаться вперед. Вся эта лавина, вздыбив снег, лязгая и ревя, время от времени на всякий случай вслепую паля из орудий и пулеметов, казалось, довольная тем, что вырвалась наконец из кольца, как шальная катила к броду, к мосту, к шоссейной дороге — к своим.
Вот теперь, как и предполагал Матушкин еще вчера, и встали на ее пути засыпанные снегом погост и две его, вкопавшиеся средь могил в землю «семидесятишестимиллиметровки». Выходит, не зря солдаты попотели вчера, поломали хребты, понатерли на пальцах мозоли, с утра и до темноты хитроумно, изощренно оборудовали и маскировали фальшивые и настоящие огневые позиции. Здесь, так и не тронутая с утра, вся маскировка осталась цела. Если с тыла оправдала себя — вплотную почти подошли к огневым три теперь уже догоравших чудовища, — то спереди и вовсе должна себя оправдать. К тому же с этой, основной стороны перед взводом во всю ширь кладбища тянулись скрытые под снегом могильные ограды и плиты, щетина пожухлых кустов и цветочных стеблей и, что тоже очень важно, кроме действующих орудий пряталась батарея «кукол». А это редко каким истребителям удается — поставить фальшпушки, основные позиции и то не всегда успевают отрыть. Но, уж коли сумели установить фальшпушки, они на себя примут первый удар, а первый удар — наш ли, врага ли — всегда самый страшный.