— Вы в это верите?
— А ты? — Руслан смерил клирика испытующим взглядом. — Я потому и подался в священники. Чтобы помочь людям докричаться…
“... но Бог оказался на удивление глух”, закончил он про себя. “И как я не видел этого раньше? Иконы – безлики, они не имеют в себе божественного начала, обращаться к ним бесполезно. Бог через них не общается. Как и я.”
Он опустил взгляд на испещренные татуировками руки и сжал кулаки. Из-за этого ли он глух к его словам? Или он глух и к словам всех остальных? Клирик присел рядом и посмотрел на сжатые ладони Руслана.
— Что происходит, отец? — спросил он и поднял на него глаза. Руслан покачал головой.
— Боюсь, друг мой, мы очень сильно отдалились от Бога, — сказал Руслан и положил руку на хрупкое плечо клирика. Как бы ему ни хотелось поделиться тем, что он хранит в подвале, было нельзя. Клирик парень умный, хоть и молодой. Он тут же сложит два и два. — И это, — он показал татуировки на руке, — была лишь одна капля из многих.
— Что вы хотите сказать?
— Боюсь, то, что общество уже давно прогнило, — он сцепил пальцы в замок. — Они приходят в собор только когда им нужна помощь. Никто не приходит поблагодарить. Думают, можно помолиться, и с них снимут все грехи. Они насквозь гнилые.
Клирик осторожно коснулся напряженного плеча Руслана, и он вздрогнул – очнулся как ото сна. Отец поймал мечущийся взгляд паренька и вздохнул.
— Извини, — сказал он, — я, возможно, сказал лишнего.
— Ничего страшного, отец, — клирик сложил ладони на коленях. — Мне нравится эта мысль.
— Какая?
— О том, что общество прогнило, — он хмыкнул, и на его губах отразилась слабая улыбка, но какая-то грустная и обреченная. — А рыба, как известно, гниет с головы.
Руслан поднял брови и качнул головой. Он опустил взгляд на руку и медленно кивнул.
— Может, ты и прав, — сказал отец. — Может быть, мы и сами уже недостаточно хороши, чтобы представлять Его интересы здесь.
Клирик слабо покивал. Руслан поднял глаза к потолку. “Если мы все настолько гнилы, — подумал он, — то какой же ты сам?”
Рассвет
Отец размышлял. Размышлял плодотворно и много. Почти так же много, как и курил. Слова клирика произвели на него смешанное впечатление. С одной стороны парень был прав: рыба гниет с головы, а голова – Бог. С другой стороны он все еще здесь, значит в нем все еще теплится надежда. В отличие от Руслана.
Он выдохнул дым в бородатое лицо на иконе и стряхнул пепел на пол.
— И что теперь, Николай? — отец поднял взгляд к освещенному наконец свечами потолку. Он сощурился, разглядывая иконы. Руслан задрал рукав рясы и наклонил голову, рассматривая коровий череп на предплечье. — Нравится? — спросил он, бросив взгляд на икону. Николай смотрел строго, сквозь Руслана на закрытые двери собора. Отец опустил рукав. — И мне.
Руслан докурил сигарету, бросил окурок на пол и растер его ботинком. Он обошел зал и сел на скамью.
— Я много думал, — заговорил Руслан. — Я прошел долгий путь. Я думал, может… Тот момент, когда моя жизнь сломалась… Я думал, может быть, это “наказание”? Божья кара? Может, я был молод и глуп. Слишком хотел убежать и, как только меня настигли проблемы, я решил, что это конец. Без Бога дороги дальше нет.
Руслан покачал головой.
— Я даже забыл, кто я есть. Представляешь? — отец поднялся со скамьи, обошел зал и присел на угол жертвенника. — Я настолько был задавлен верой, что забыл, кто я, чего хочу, и вынуждал себя терпеть унижения перед самим же собой за исполнение своих же собственных желаний, — Руслан покачал головой и вздохнул. — Только сейчас я начал понимать, как глуп был, отдавая себя вере, пряча в рамки, молясь Богу, который, возможно, даже не слышал меня никогда. Который, ты только подумай… Быть может, даже не существует.
Руслан тихо хмыкнул, и его губы вымученно искривились. Он поднял голову к потолку и вздохнул. Руслан достал сигарету и закурил снова.
— Я был… — сказал он и выдохнул дым. Губы отца расплылись в улыбке. — Ты только представь. Я – простой священник. Но это лишь маска. Иллюзия. Большой обман, который я разыгрываю не только для моих прихожан и церковников. Но и для себя самого, — он облизнул губы. — И каким нужно было быть глупцом, чтобы поверить в то, что этот фальшивый спектакль – правда! Ведь я… Я – это не только то, как меня видят остальные, не так ли? «Я» – многогранно. Оно, возможно, более многогранно, чем люди могут себе представить.