Руслан сделал глубокую затяжку и покачал ногой над полом. Смакуя едкий дым, он медленно выдохнул его и откинулся на ладонь.
— Представь. Ведь они действительно тратят себя на то, чтобы угодить какому-то Богу ради какой-то вечной жизни. Надеясь на лучшее после смерти, они забывают о своей настоящей жизни, которая с огромной – просто колоссальной – вероятностью никогда не повторится. — мужчина развел руками. Губы изобразили ухмылку. — Комедия. Он добивался чего-то всеми своими силами, но, добившись, это оказалось не то, чего он ожидал. Может и нет никакой жизни после смерти.
Отец стряхнул пепел с сигареты и поднял ее к глазам, наблюдая как медленно тлеет плотно набитый табак. Он вздохнул, поднялся с жертвенника и спустился с уступа в среднюю часть храма. Ленивыми шагами, обдумывая свои следующие слова, будто разыгрывая спектакль перед невидимыми зрителями, он подошел к кануну.
— Хотя знаешь, я и сам был не лучше, — сказал Руслан, вынимая из маленьких отверстий потекшие свечи. — Молился. Просил прощения за грехи. Старался быть примерным священником. Но когда я увидел глаза Николая, — отец бросил короткий взгляд на иконостас. Бородатый мужчина неизменно следил за ним. — Я все понял. Вернее. Кто я, помимо того, что я священник? Тогда я впервые об этом задумался. И этот вопрос, это прозвучит странно, буквально переломил мое мироощущение. Кто я, кроме послушного человечка, пытающегося достичь чего-то посредством веры? Я делал много татуировок, не связанных с религией. И это было своеобразным криком души для меня того, которого я запер внутри. И не выпускал до того дня.
Руслан убрал свечи и отнес их ко входу. Мужчина выбросил сигарету на пол, достал еще одну и закурил.
— Тридцать лет я не знал себя в лицо, — сказал он, воткнув тлеющую сигарету в маленькое отверстие в кануне. Перекрестился и отошел. — Тридцать лет я прятал в себе то, что было мной без остатка. То, чего меня всегда заставляли стыдиться. То, за что меня всегда заставляли просить прощения.
Входная дверь собора скрипнула. Отец обернулся и встретился с испуганными глазами молодого клирика. Парень вошел и прикрыл дверь.
— Извините, что помешал, отец, — он глубоко поклонился. Руслан махнул рукой.
— Оставь это. Что-то хотел?
— Нет, отец, просто я думал, вы уже ушли.
— А я здесь, — на губах Руслана заиграла улыбка.
— Чем вы занимались?
— Ничем, друг мой. Всего лишь упорядочением хаоса в моей жизни.
— Разве в вашей жизни есть хаос? Мне казалось, вы живете вполне спокойно, и вам не о чем волноваться.
— Во всякой жизни есть хаос, друг мой, — Руслан подошел к клирику и хлопнул его по плечу. — И в твоей, и в моей. Я уверен, и в жизни Николая был хаос. И без его упорядочения рано или поздно он поглотит тебя. Превратит в маленький огрызок человека, жалеющего о каждом своем поступке.
— И как вы это делаете?
— А это, друг мой, уже другой вопрос. Каждый находит к этому свой путь. Но могу сказать тебе точно: с каждым осколком хаоса, встающим на место, я все явственней вижу в нем свое отражение, будто собираю расколотое зеркало.
— И какое оно? Ваше отражение?
— Самобытное, — мужчина кивнул и подошел к кануну. Стер пыль с креста перед ним и растер ее в пальцах. — Я бы назвал его так. Ты можешь служить Богу, но ты не должен забывать, кто ты есть. Не должен забывать, чего ты хочешь на самом деле.
— А чего вы хотите? «На самом деле»? – спросил парень, опустив глаза в пол. Он пнул маленький камушек, отпавшей от его подошвы. Руслан поднял голову к светлому потолку. Впервые за много дней он мог ясно разглядеть голубые с золотом иконы.
— Сложно сказать. Одно время я хотел сбежать, затем снова вернулся. Думал, я хочу помочь, но это оказалось иллюзией. Сейчас я, наверное, больше хочу… Оставить что-то после себя. Пожалуй да. Я планирую жить вечно.