– Ты, слуга города, предал его. Вогнал кинжал в его любящее сердце, – голос говорил с грустью, переходящей в злобу.
– Бездна! – заорал Богдан, не выдержав. – О чем ты?! Что ты такое несешь?!
– Несу? – голос казался разочарованным. – Ко мне следует обращаться на «вы», пес!
И сразу же после этого слова по рукам и ногам Богдана последовали хлесткие удары палкой из-за спины. Слева, справа, вновь и вновь.
– Тварь, мразь, ублюдок, никчемный кусок дерьма, червяк! – орал палач, нанося удары.
Богдан дергался в цепях, боль обжигала, сводила с ума. После палки в дело пошел хлыст, пару раз прошедший по спине. Сознание мутилось, в глазах темнело. Казалось, что вместо двух огоньков свечей на столе перед ним плавают три или четыре… А может, свеча изначально была одна? И это все был обман зрения, вызванный болью, яростью, страхом и злобой?
– Богдан, мы все знаем. Мы осознали твое предательство чуть позже, чем нам хотелось, но быстро приняли меры. Твоя дочь, ведьма, у нас, Богдан, – он смеялся за его спиной, прекратив избиение.
– Лжешь! – заорал в безумии Бугай. – Лжешь!!!
Удар плетью по плечам и смех, затем еще удар.
– Твоя дочь, истинно верующая в наш город. Славная преемница наших идей. Как у такого ублюдка, как ты, могла вырасти такая верная девочка?
Тишина, сводящее с ума молчание и вновь слова:
– Она сама пришла к нам вечером. Во всем созналась и просила, молила нас о снисхождении к тебе, проклятому предателю, оступившемуся и решившему, что он волен распорядиться столь ценным сосудом, своей дочерью, как ему заблагорассудится. Это прелестное создание знало, что ты, предатель, не имел на это права, она пришла сама. Слышишь? Пес!
– Нет! – его крик пресек очередной щелчок кнута.
– Да, Богдан, да. Трус, лжец и предатель. А она – славная дочь Кракона.
– Нет, нет…– Бугай шептал это уже тихо, повторяя раз за разом, без остановки, а из глаз текли слезы, которые остановить он был не в силах. Где-то там, в груди, где билось его сердце, откуда накатывали волны ярости, теперь была пустота, холодная, безжизненная. Казалось, он физически ощущал ее, давящую и стремящуюся вырваться наружу. Разум затуманился от этого бессилия, от ощущения безысходности, бессмысленности бытия, никчемности всего окружающего и происходящего.
Силы покинули его, он обмяк в цепях, повторяя вновь и вновь:
– Нет...
– Папа, – услышал ветеран сквозь подступающий бред и безумие. – Папочка.
Это были ее слова, красивый девичий голос Росении, его дочки, одной из тех немногих, ради кого он существовал на этой земле. Той, которая не позволяла ему погрузиться с головой в бред своих кошмарных снов и ужасы воспоминаний, не совершить глупость на очередном задании. Не умереть.
«Боги, она здесь! Этот ублюдок, кем бы он ни был, не лжет – она у них».
– Папа, все хорошо. Ты будешь жить, и я тоже. Все будет хорошо.
Через бред, накатывающую волнами боль и наваливающееся откуда-то изнутри сумасшествие он почувствовал, как к плечу прикоснулась маленькая теплая рука девочки...
Богдан медленно приходил в себя. Начинал ощущать каждый участок своего избитого тела. Болело, казалось, все. И вряд ли он отправился к предкам, раз ему так больно. Как говорят – жив и коптит небо. В голове гудело так, словно по ней вчера били что было сил. Да так оно и было, бездна забери их всех! Спину обжигала боль, просторная рубаха, накинутая на него, прилипла к телу. Это могло значить только одно, кровь запеклась. Болели бока, руки и ноги – там, куда приходились бессчетные удары.
Внутренности выворачивало, сдавливало в спазмах, его мутило и тошнило. Голова кружилась, как после знатной попойки, а скорее, как от того, как на ней от удара трескается стальной шлем, а ты остаешься жить.
Мерзкий запах бил в ноздри. Глаза ничего не видели. Неужели ослеп? Но тогда бы горело лицо от того, что ему выкололи глаза. Но этого он не чувствовал. Значит, вокруг – темнота.
Когда Богдан более-менее осознал себя, то понял, что валяется, свернувшись калачиком, на гнилой соломе. От холода тело дрожало, что причиняло еще большую боль. Ветеран попытался двинуться, дотронулся до лица. Руки нащупали рядом какую-то липкую лужу. Да, его рвало здесь. Попытка отползти не увенчалась успехом. Спина уперлась в леденящий и скользкий камень. Он попытался распрямиться – тоже безуспешно. Камера была столь маленькой, что ни лежать, ни стоять в полный рост здесь было невозможно. Даже по диагонали он не уместился бы.
«Только уродец, карлик смог бы расположиться здесь с удобством», – подумалось Богдану. Хотя о каком комфорте можно говорить, когда ты мочишься под себя и валяешься в испражнениях, своих и чужих, оставшихся от прошлых «постояльцев»?