Но само присутствие ясноокого давило на людей. Когда он смотрел кому-то в глаза, тому хотелось отвернуться, спрятаться и скрыться от этого пронзительного взгляда, прорывающегося куда-то в самую глубь человеческого естества. Богдан не был исключением, но он старался не обращать на этого неугомонного стража внимания. Хотя ему чудилось, что ясноокий следит за ним пристальнее, чем за всеми остальными. Эту мысль он старался от себя гнать, убеждая тем, что если бы его хотели убить, то сделали бы это либо на допросе, либо в камере. Зачем же убивать здесь, предварительно посадив на корабль и увезя из города?
После короткого отдыха в полдень барабан вновь начал отсчитывать удары, вошел в довольно медленный ритм. Гребцы с тихой бранью принялись работать и ускорили свой подъем по течению. Люди изнывали от усталости, и даже тренированный ветеран начал ощущать ломоту в мышцах и напряжение в суставах. Это была явно непростая работа. Если тяжело ему, закаленному, натренированному в боях и учении ветерану, то каково всей этой физически не развитой шелупони? Тяжело, очень тяжело, он в этом был уверен. А брошенные на своего напарника взгляды подтверждали его размышления. Несмотря на то, что Богдан делал за него почти всю работу, лицо парня кривила мучительная гримаса. Каждое движение весла причиняло боль, и если бы не усердие ветерана, пацана ждала бы плеть, причем не для разовой профилактики. Помогло бы? Кто знает? Парень старался, это было видно, но его тщедушное телосложение говорило о том, что физическим трудом он особо никогда не занимался и здоровьем, и крепостью, и выносливостью был обделен. Но Богдан знал, что порой от таких вот, с виду убогих, можно ожидать достаточной прыти, когда за спиной стоит человек с кнутом или когда поставлен выбор – жить или умереть.
Часть гребцов уже изрядно постанывала и страдала. Плеть перестала помогать, кто-то даже пытался огрызаться, шептал проклятия, но получал повторные удары и замолкал, затаив в душе злобу.
Солнце клонилось к горизонту, слепило их отблесками на воде. Впереди показалась достаточно крупная пристань. Ничего подобного они за весь дневной путь не встречали. Первый этап путешествия явно завершался, и вот она, точка привала. Какой-то поселок, выбранный для остановки. Если они в дне пути от Кракона, то здесь, вероятно, есть и кабаки, и доходные дома. Скорее всего, это была Истра, но ветеран мог ошибаться, на кораблях он раньше никогда не путешествовал, но было очень похоже, что это именно она.
Богдану не верилось, что их погонят ночью куда-то с корабля. Через несколько мучительных минут они с трудом начали швартоваться, загоняя судно в некое строение, по факту походившее на огороженную часть речной глади и берега.
Гребцы, окончив свою работу, вытащили из воды весла и в голос стенали от изнеможения. День выдался не простой, особенно если учесть, что большинство из них никогда не имели дел с тяжелым физическим трудом.
Им вновь раздали по небольшой лепешке.
Затем через небольшой промежуток времени, отведенный на еду, ясноокий вместе с парой арбалетчиков прошли по палубе и выбрали семерых каторжан. В их числе оказался и Богдан. Он глянул на своих собратьев по несчастью и понял, что это, пожалуй, наиболее опасные и сильные мужчины из всех гребцов. Их поднимали по одному, начиная с того, кто сидел ближе всего к носу, вдобавок к кандалам на ногах заковывали руки, и вели куда-то вниз по сходням.
Сопротивляться и говорить что-то наперекор в таком положении казалось бессмысленным. Богдана, как и остальных, повели на мокрые подмостки, где пахло тиной, илом и сыростью, промозглой и отвратительной, а еще – гнилью. Дальше за этим помещением имелся коридор, темный и еще более промозглый. Слева и справа располагались двери, одна из которых была открыта. Именно туда под пристальным надзором отправился Богдан.
Его ждала камера немного лучше той, где он провалялся в последние дни перед отплытием. Чуть побольше, по крайней мере, можно было по диагонали растянуться в полный рост, и не такая воняющая. Видимо, здесь все же прибирались. Но недостаток тоже имелся. Сырость! Солому вроде бы меняли не так давно, но она уже успела заплесневеть. Благо, хоть не сгнила.