Второй напастью, свалившейся на команду, оказались стрелы. С правого берега из зарослей, видимо, с деревьев, поскольку били достаточно прицельно, вылетело несколько белооперенных стрел, которые вонзились в палубу. Одна ударилась рядом с правой ногой Богдана, и к ней был примотан массивный кованый гвоздь.
Бугай в недоумении дернулся, но через секунду ухмыльнулся – до него стало доходить, что здесь творится. Схватив гвоздь и кинув стрелу под банку, чтобы ее никто не увидел, он что есть мочи заорал:
– Это остроухие твари! Засада, парни!
Ветеран почувствовал своей шкурой, почти физически ощутил пристальный взгляд ясноокого, уже успевшего схватить свой меч после творимого колдовства. Но от того, что сейчас он будет делать, зависела его свобода и дальнейшее существование. Возможно, даже жизнь еще кого-то на этом корабле, хотя, признаться, ни каторжанам, ни страже с матросами он не симпатизировал.
– Это ушастые ублюдки, бездна! Это их стрелы! Дайте мне меч, я умею драться, я не готов подохнуть тут вот так! Нам всем конец! Они никого не пощадят!
Стрелы, оперенные светлыми перьями, вновь полетели с деревьев, растущих на правом берегу. На этот раз одна угодила в толстяка с плетью, а вторая в арбалетчика. Также пострадала пара каторжан, которые подхватили вопли Богдана. И молили дать им оружие или хотя бы снять оковы. На палубу потекла кровь.
Все до последнего знали, что остроухие твари не оставят в живых никого, раз они уж забрались на людские земли и решились организовать нападение. А то, что это оно, нет никаких сомнений. Перебьют всех, если смогут. А с учетом того, что на них натравили гидру и расстреливали из подготовленной позиции на берегу, из зарослей, где легко спрятаться, шансов у людей на корабле оставалось мало. Каторжане, как и их охрана, вполне осознавали это. С каждой секундой воплей становилось все больше, гребцы налегли на весла, понимая, что только в этом их спасение.
Корабль, успевший в несколько гребков отвернуть от полыхающего камыша, разогнался было в надежде уйти от гидры и вырваться из-под обстрела, но тут же с силой врезался во что-то, таящееся под водой. Дернулся и встал, накренившись.
Мель! Их везение закончилось, слишком близко оказалась заводь, для которой их корабль имел слишком глубокую посадку.
Дальше началось форменное безумие.
Все, кто стоял на ногах, рухнули – кто на палубу, а те, кому повезло меньше, за борт. Сидевшим было попроще, но и они в большинстве своем повалились с банок и кричали в панике, пытаясь подняться. Один неудачливый арбалетчик, вывалившийся с воплями наружу, барахтался, стремясь встать и нащупать близкое дно. Через секунду его настигла пасть гидры. Тварь оказалась совсем рядом. Кровь, куски плоти, ошметки доспехов и одежды полетели в разные стороны. Чудовище разорвало несчастного за считаные мгновения.
Поднялся невероятный ор. Каторжане взывали к охранникам, требуя, чтобы их расковали и дали сражаться. Помирать просто так под градом стрел и от зубов бестии никто не хотел. Да и стража понимала, что шансов уйти от остроухих, сев на мель, у них нет. Единственная надежда – ясноокий, колдун. Вдруг его магия окажется столь могучей, что удастся совладать и с нагоняющим корабль чудовищем, и с засадой стрелков.
Все вокруг исторгали проклятия, кричали, паниковали, рвали чтобы было сил цепи, пытаясь освободиться. Один матрос рванулся к кандалам сидящих рядом людей. Вскрикнул и осел, разрубленный от плеча до пояса ударом клинка, принадлежащего ясноокому. И это повлекло новый приступ паники, перерастающий в настоящее безумие.
Лишь один человек во всем этом кавардаке делал то, что действительно было необходимо для личного спасения. Богдан, поняв, что старания его и призывы возымели должный результат, ковырялся кованым гвоздем в креплениях цепей. Это, конечно, не кинжал, но хоть что-то. Голыми руками, несмотря на всю свою силу, разогнуть стальные звенья и вырвать их крепления из палубы ему бы не удалось. Памятуя про пытки, ветеран не полагался на плоть, а усердно работал, пригнувшись к палубе и закрыв крепление цепи своим телом. Чуна валялся рядом и стенал, что было сил. Он не обращал внимания на своего напарника, что несказанно радовало Бугая.