– Что-то еще, что-то еще. Есть что-то. Но что? – бормотала себе под нос ведьма. – Что же это? Проклятие! Хммм, – она словно обезумевшая металась у стола, изрекая малопонятные слова, издавая какие-то совершенно дикие завывания, смех, хихиканье.
Остановилась, замерла, всматриваясь в кубок, и выпалила:
– Чары!
Внезапно она резко повернулась к Бугаю, успевшему сделать еще шаг, плеснула тем, что смешала в кубке. По комнате поползла дымка, в которую колдунья стала вглядываться, а пальцы ее вновь бегали, сплетались и расплетались, словно повелевая туманом.
Ее снова затряс смех, на этот раз она согнулась, схватившись за грудь, без какой-либо возможности остановиться. Она смеялась так, словно сейчас выплюнет наружу свои легкие, слезы текли из ее глаз, она чуть не упала на пол, на колени. Лишь то, что она опиралась руками о стол, спасало ее от этого.
Шаг, еще и еще.
Ведьма дернулась, взглянула на Богдана.
– Проклятие! Одно добралось. Да? – она уставилась ему в глаза, казалось, смотрела в душу. – Да, я знаю, вижу, добралось. Бездна, сколько же там силы. Сколько наших прокляли тебя!
Теперь ведьма смотрела в туман немигающим взглядом.
– Твоя первая кровь, твое первое проклятие направляло остальные. Мясник! Ублюдок! Там, далеко за горами, та наша неведомая сестра была первой! И что же? – вопрос она задала тихо, почти шепотом, а потом заорала:
– Дочка! Твоя дочка, мясник!
Она указала на него крючковатым пальцем и заголосила еще громче с невероятной радостью:
– Твоя дочка – наша!
В этот момент что-то в груди Бугая взорвалось. Легкие, до этого горевшие огнем от нехватки кислорода, сделали глубокий вдох. Казалось, яркое пламя из середины груди разливается по всем его сосудам, заменяя кровь. Так бывало с ним, и он, не веря, все же ждал вновь проявления чуда. Боялся каждый раз, что не произойдет, но ярость приносила ему силы, необузданную мощь.
Сердце сжалось и, казалось, перестало биться, остановилось, по рукам и ногам прошла судорога. Он дернулся и сделал шаг, ощутимо быстрее, чем это удалось ему раньше, затем второй, третий.
– Нет! – ведьма запаниковала. Место радости мгновенно занял страх. Рука ее инстинктивно схватилась за кинжал, но вряд ли он мог бы остановить того, кто сейчас медленно двигался к ней, разрывая путы ее чар. Она уставилась на него, стала что-то напевать и вскинула руки растопырив пальцы.
– Где она? – прохрипел в ответ совершенно незнакомый Богдану голос. Но как бы безумно это ни звучало, он понимал, что говорит сейчас сам.
– Нет! – ведьма вновь кричала, а его ноги сделали шаг, затем еще один и еще. Ветеран уже был у стола, чувствовал, что легкие его не дышат и был уверен, что идет сквозь чары этой ведьмы, прорывается каким-то невероятным образом, преодолевая их, руша или обходя.
– Нет! – она вновь схватила попавшиеся на глаза ингредиенты, швырнула их в приближающегося врага, обходящего стол. Жертва внезапно перестала быть таковой, и хищник не знал, что делать. Чародейка паниковала.
Вспыхнуло и мгновенно погасло у ног Богдана пламя. Ноздрей коснулся отвратительный запах кислятины, смешанной с дымом, но он не мог перебить собой того запаха, что всегда приходил к нему в момент сражения – кровь, мускус, травы. Он шел, не останавливаясь. Ведьма, с безумной улыбкой на лице, резким движением завладела флаконом с алой жидкостью. Дернула пальцами и крышка слетела. Она, секунду помедлив, запрокинула голову, пытаясь выпить, но...
Ветеран рванулся вперед, окончательно разрывая заклятье, меч взметнулся, преодолев последнее сопротивление ее чар. Клинок развалил тонкую шею надвое, и голова, не успевшая проглотить зелье, отправилась в полет по комнате. Шлепнулась на стол, рядом с телом Власты. Глаза ведьмы все еще жили и буравили Богдана ненавидящим взглядом. Тело начало заваливаться набок. Рука выронила флакон, тот разбился вдребезги об пол, проливая содержимое. Рот ведьмы дернулся и издал последнее, одно единственное слово:
– Кракон!
Богдан вскочил на стол, перехватил меч обратным хватом и вонзил его ей в темя. Сталь прошла с хрустом сквозь кости и мозг, пригвоздив голову к дереву столешницы.
В глазах мутилось, бегали черные точки. Окровавленной ладонью он провел по лицу, отдернул руку, всю в крови, вновь дотронулся до щеки и бороды, спрыгивая на пол. Хотя со стороны это больше напоминало не прыжок, а падение. Крови было много, видимо, от напряжения лопнули сосуды в носу. Голова раскалывалась на части, словно по ней врезали дубиной. Руки и ноги слушались с трудом. Он вновь мог дышать. Дарующее силы тепло в теле уходило, и вместо него толчками врывалась боль надорванных мускулов и тягучая усталость.