Теперь можно лететь к своему аэродрому. Задание выполнено!
И когда казалось, что опасность позади, внезапно самолет обстреляла вражеская огневая точка. На левом крыле заплясали языки пламени, поползли к кабине летчика, вышел из строя мотор. Блюденов еле успел перевалить за линию фронта и посадил горящую машину в поле на фюзеляж. Летчик, радист и стрелок оставили самолет. Осмотрелись. К ним на помощь спешат красноармейцы. Почему же штурман Ивлев не открывает люк? Огонь уже подбирается к его кабине, к бензобакам. Скоро может наступить наихудшее - взрыв. Товарищи бросились к штурманской кабине, чтобы помочь Ивану. Но уже поздно: его сердце перестало биться еще в полете. Вражеская пуля попала в грудь. На комсомольском билете воина зияло кровавое отверстие…
Все, что произошло с экипажем Блюденова, видели мы, находившиеся в небе над целью. Видел это и Григорий Безобразов. Он еще не мог знать, что погиб его друг. Но сжалось сердце, когда горящий самолет Блюденова распластал свои крылья в заснеженной степи. И Григорий, желая отомстить врагу за сбитый самолет друга, повел свой Ил-4 на недобитую огневую точку немцев. Тщательно прицелившись, он нажал на кнопку бомбоприцела, и две последние бомбы пошли вниз.
После этого экипаж Доценко сделал несколько заходов на горящую огневую точку и поливал ее огнем пулеметов, пока не кончились патроны.
Тяжело переживал утрату друга Григорий Безобразов. [112] И еще яростнее бил врага. Не раз говорил нам: «Теперь я воюю за двоих: за себя и за Ивана».
* * *
Просторные классы местной школы - наше жилище. Здесь мы готовимся к полетам, занимаемся, проводим часы досуга. Сегодня к нам заглянул замполит полка.
- Как отдохнули, товарищи? Чем занимаетесь? - осматриваясь, начал разговор Николай Григорьевич. - У вас тепло, чисто, уютно. А как с питанием, не жалуетесь?
- Все в норме, товарищ подполковник. Жалоб у нас не бывает, - ответил за всех Дмитрий Барашев. - Разве что к Паулюсу есть претензии: почему так долго не капитулирует?…
- Да, немцы пока сопротивляются, не хотят сдаваться…
И началась задушевная, непринужденная беседа. Каждому казалось, что Тарасенко обращается лично к нему. Он рассказал о положении дел на фронте, о том, что наступает долгожданный перелом в войне.
- А что касается Паулюса - он капитулирует обязательно. Дни его сочтены. Думаю, в этом ни у кого нет сомнений! - закончил Николай Григорьевич.
По летной специальности замполит - штурман. Он частенько летает на боевые задания. Вот и сегодня собирается в полет, на этот раз с нашим экипажем. Тарасенко пользуется большим авторитетом. Его уважают все, а любители вольностей - побаиваются. Замполит умеет найти путь к сердцам воинов. Приходится удивляться, как подполковнику удается запоминать имена всех авиаторов полка, знать достоинства и недостатки каждого из них. [113]
Николай Григорьевич был и остается в моей памяти образцом настоящего политработника.
Взлетели мы засветло. Следуем маршрутом, изученным до мельчайших подробностей. Кажется, с закрытыми глазами можно пролететь этим маршрутом без отклонений. Балашов, Елань, Дубовка, Ахтуба… Над этими пунктами проходила наша воздушная дорога в район Сталинграда. Сколько раз мы пролетали по ней!
От Ахтубы берем курс на несколько необычную цель: в глубоком овраге, юго-западнее Сталинграда, прятались гитлеровцы. Там же их техника: танки, артиллерия, автомашины, склады боеприпасов, горючего.
С левого берега Волги в сторону цели устремлены два луча прожекторов. Они пересекаются как раз над оврагом. Эти прожекторы помогают нам точно выполнять боковую наводку, произвести меткий удар. С высоты 2000 метров хорошо видна заснеженная степь, дороги на ней, овраги. Прицеливаюсь и сбрасываю фугасные бомбы. Через несколько секунд появился взрыв невиданной силы. Он, словно молния, осветил небо и землю. Сразу же возникло много пожаров. А взрывы все продолжались.
- Молодцы! - похвалил нас подполковник Тарасенко, - теперь немцы остались без горючего и боеприпасов, а самолетами много не подбросишь. Это большая, неоценимая помощь наземным войскам.
Радостными мы возвращались на свой аэродром. Лишь только остановились моторы, к самолету подбежал техник П. Л. Чумак, с ним моторист В. Д. Шаховец. Подошли техник звена В. Г. Голосняк, техник по приборам А. В. Анкудинов, инженер эскадрильи К. И. Янин. Все они крепко жмут нам [114] руки, поздравляют с успешным выполнением задания (они уже знают о взрыве складов. А мы благодарим своих помощников за хорошую подготовку самолета. И в зимнюю стужу, и в слякоть, в непогоду трудились они. От хорошей подготовки самолета зависели успех и безопасность полета. А что такое хорошая подготовка? Это своевременное выполнение регламентных работ на боевой машине, грамотное обслуживание ее на земле, тщательный контроль за работой агрегатов и быстрое устранение повреждений, полученных в бою.
Особым старанием выделялся техник нашего самолета Павел Чумак. С утра до ночи он хлопотал возле самолета как заботливая мать возле ребенка. Он провожал нас в бой, встречал на земле, изо всех сил старался, чтобы безотказно работали моторы, оборудование, чтобы машина всегда была заправлена бензином, маслом, воздухом, кислородом.
За отличное выполнение боевого задания командир полка объявил нашему экипажу благодарность.
В один из февральских дней в полк возвратились летчик Ефим Парахин и его стрелок-радист Агубекин Габачиев. Товарищей трудно было узнать. Измученные, бледные, истощенные, они еле стояли на ногах. И теперь, спустя много лет, я помню глаза Ефима, полные тоски. Казалось, он стал старше на десятки лет. Куда девалось былое веселье, молодецкий задор? О том, что случилось с ними в незабываемую ноябрьскую ночь 1942 года, рассказал сам Парахин:
«Мы уже находились на боевом курсе. Зенитный огонь усиливался. Ослепительные лучи прожекторов осветили самолет и не отпускали его из своих объятий. Наконец штурман доложил: «Сбросил!» И в это время наш самолет подбросило вверх с чудовищной силой, в машине что-то треснуло, на правой [115] плоскости появилось пламя и быстро поползло к кабине. Ил клюнул носом и неудержимо полетел вниз. Я изо всех сил потянул на себя штурвал, но случилось самое худшее: полностью отказало управление. Приказываю экипажу поскорее покинуть самолет.
Я видел, как штурман Соломонов открыл нижний люк и нырнул в ночную бездну. Габачиев доложил, что он оставляет самолет. Струей воздуха в мою кабину потянуло огонь и дым, стало обжигать лицо, руки, дым забивал дыхание. Машина стремительно неслась к земле. Огромная, казалось, непреодолимая центробежная сила прижала меня к стенке сиденья, много сил потратил я, чтобы привстать, открыть колпак и выброситься из горящего самолета.
Когда парашют открылся, я почувствовал левой ногой сильный холод. В это время в небе вспыхнули светящиеся бомбы, их сбросили наши самолеты. Стало светло, как днем. Объятый пламенем бомбардировщик камнем упал на землю, взорвался… Я осмотрелся. Оказалось, на левой ноге нет унта. Ноги вроде бы целы. Видимо, унт слетел в момент открытия парашюта. Над головой слышались гул наших самолетов, заходящих на цель, разрывы зенитных снарядов. Мимо меня со свистом проносились бомбы, сброшенные вами, товарищи.
От неожиданного удара о землю потемнело в глазах, упал я в какую-то яму. С трудом поднялся, сбросил парашют и побежал от места приземления: там оставаться было нельзя. На пути попалась свежая воронка, нырнул в нее. Земля еще горячая от недавнего взрыва. Немного передохнул, обогрел ногу, обмотал ее шарфом. Стал звать Соломонова, Габачиева - никто не откликнулся. Из-за сильного гула они не смогли услышать меня. Куда же идти? [116]