Где- то совсем рядом железнодорожный узел. Смотрю только вниз. Вот она, цель! На путях несколько эшелонов. Впереди одного из них дымит паровоз. Собирается уйти? Прицеливаюсь. Алин точно выполняет мои команды. В это мгновение вижу всплеск пламени. Это метко сбросил бомбы штурман Сенько. Нажал кнопку и я. Освобожденный от бомб самолет чуть вздрагивает и резко отворачивает в сторону.
Летчик начал маневрировать, чтобы уйти от зенитного огня. Секунды, пока летят бомбы, кажутся вечностью. И вот, наконец, вижу прямое попадание в эшелон. На станции много взрывов, море огня. А бомбы все летят и летят на эшелоны врага. Их сбрасывают штурманы других самолетов полка. Огонь охватывает новые районы узла. Задание выполнено успешно. Трудно понять, почему немцы допустили такое скопление эшелонов. И вот расплата. Побольше бы таких ошибок допускал враг!
К нам подкрался мощный луч прожектора, он коснулся плоскости, ударил по фюзеляжу, больно резанул по глазам.
- Вася, закрывайся колпаком, я буду указывать, куда лететь, - говорю командиру.
- Добро! - отвечает Алин и умелым нырком ускользает от прожектора.
- Нам все же легче удалось оторваться от луча, - говорит радист, - а смотрите, сколько огня направили зенитчики на Борисова.
Десятки прожекторов шарили по небу. Вот они скрестились, и в этом скрещении мы увидели самолет Борисова. Сноп огненных трасс окутал машину [186] друга, обрушился смертоносным дождем. «Держись, Володя, вырывайся из огня!»
И он вырвался из цепких объятий прожекторов. Но снаряд, взорвавшийся вблизи, пробил бензобак. Осколки другого снаряда повредили мотор, и, чтобы избежать пожара, Борисов выключил его и продолжал лететь на одном моторе.
После ярких вспышек глаза не сразу привыкают к темноте. Но она всегда радостна, так как означает, что опасность осталась позади. Мы с Кутахом внимательно наблюдаем за воздухом. Впереди, постепенно снижаясь, летит самолет Борисова. Мы прикрываем его. Хватит ли у Борисова горючего, выдержит ли мотор?
- Справа впереди истребитель противника, открываю огонь, - доложил наш стрелок-радист.
Мы увидели две трассы: истребитель вел огонь по машине Борисова, Кутах стрелял по истребителю. Фашистский хищник неуклюже свалился на крыло и, оставляя дымный след, стремительно пошел вниз. Мы перенесли взгляд вперед. Самолет Борисова, снижаясь, горел…
Светало. Впереди заблестел Днепр. Там, за Славутичем, наши войска. А под нами - враг. Он насторожился, видит, как низко летят советские самолеты, один из них горит. Успеет ли Борисов «перетянуть» линию фронта? Хватит ли у него запаса высоты?
От самолета отделилась черная точка, за ней - другая, третья. Распустились белые купола парашютов. Не дотянул… Но Днепр близко, вот он, совсем рядом! Ветер, к счастью, относит наших друзей за линию фронта. Вот они уже над серединой Днепра. Мы делаем круг за кругом, следим за товарищами. Кутах около пулеметов, я тоже - у своего ШКАСа: возможно, появятся вражеские [187] истребители. С правого берега пулеметчики ведут огонь в направлении наших парашютистов. Но два авиатора уже приземлились возле своего берега, а третий немного не дотянул и попал в воду. Он освобождается от парашюта, к нему спешат наши пехотинцы.
А пылающий самолет Борисова взорвался на правом берегу, в районе вражеских позиций. «Умирая», бомбардировщик нанес свой последний удар по гитлеровцам…
Убедившись, что наши боевые друзья в безопасности, мы сделали прощальный круг, помахали им крыльями и взяли курс на свой аэродром. Летели навстречу солнцу, выходящему из-за горизонта, и думали о своих друзьях. Как они там? В сложной ситуации побывали друзья, трудные, тревожные минуты пережили они.
* * *
Все чаще появлялось у меня неодолимое желание обратиться к командиру с просьбой о предоставлении краткосрочного отпуска. Не для отдыха, конечно. Во время войны о таких вещах речь не шла. Но уж очень хотелось поехать в Запорожскую область, узнать о судьбе отца, сестер, родственников.
Пользуясь временным затишьем на фронтах, когда напряжение боевой работы несколько спало, после долгих колебаний я все же обратился к командиру полка с просьбой об отпуске. Николай Михайлович Кичин с пониманием выслушал меня и сказал, что он не возражает, но этот вопрос надо согласовать с командиром дивизии. «Батя» разрешил мне поехать в родные края.
Железная дорога Харьков - Мелитополь еще не была восстановлена, и довелось ехать через Донбасс, [188] делая при этом значительный «крюк». Через двое суток я миновал центр шахтерского края и приближался к Большому Токмаку - городу моего детства. С нетерпением ожидаю остановки. Выхожу из вагона воинского поезда и не узнаю станции. Она полностью разрушена. Не видно ни одного уцелевшего здания…
Иду к центру города. Там до войны жила старшая сестра Екатерина. Вот и улица Советская, но и она неузнаваема. Дом сестры разрушен, как и все другие. Кучей громоздятся повалившиеся стены, битая черепица. Стою во дворе и не знаю, что делать. Словно из-под земли появляется сестра, спешит навстречу. В глазах слезы радости и непоправимого горя. Обнимаемся. Долго молчим. Прибежали племянники Павлик и Надюшка, прижимаются к реглану. Сразу узнали меня, хотя не виделись мы много лет. Дети заметно подросли.
- А где же старшая, Галина? Где твой муж Николай? - с нетерпением спрашиваю.
Немного успокоившись, сестра начала рассказывать:
- Нет у нас больше с тобой дорогого отца. Расстреляли немцы. Выдал его кулак Андрей Пересада, вернувшийся из ссылки. Нет и Галины, вывезли ее немцы на каторгу в Германию еще в 1941 году. А Николай сейчас в Красной Армии. Воюет на передовой. Участвовал в боях на реке Молочной. Туда многие токмачане ушли по призыву, а больше - добровольно. Вот и Павлушка просится на фронт, но я не пускаю - нет еще и семнадцати. Грозится убежать…
Подтвердились мои наихудшие опасения. Погиб отец от рук оккупантов и их прислужников. Я едва понимал, о чем продолжала рассказывать сестра. [189]
- А дом наш немцы разрушили уже после освобождения Большого Токмака. Налетело много самолетов, и начали они, словно варвары, бомбить беззащитный город. После налета мы насчитали свыше десяти воронок от бомб только в нашем маленьком дворе. Хорошо, что в это время нас не было дома - спрятались в подвале школы. Теперь живем в землянке. И не мы одни… А ты, братик, уже капитан! - сказала сестра, с гордостью рассматривая боевые награды у меня на груди. - Мы очень волновались и переживали за тебя. А когда после освобождения на аэродроме сели наши истребители, мы бегали смотреть на них, надеялись что-нибудь узнать о тебе. Недавно они перелетели на другой аэродром. Зато вот ты перед нами - целый и невредимый.
На следующий день председатель горсовета предоставил мне свой единственный транспорт - двуколку, запряженную парой гнедых коней. Уже начался декабрь, но стояла еще теплая для этой поры погода. Ежедневно шли дожди, и земля превратилась в настоящее месиво, которое делает дороги Юга Украины непроезжими. Я отправился в Юхимовку. Мы ехали степью, почти совсем не вспаханной, не засеянной, укрытой перекати-поле. Разговорились с кучером. Он местный немец Иоганн Эзепреен.
- Но чаще зовут меня Егором, - говорил возница. - Я тут родился, вырос, учился и работал. У нас с женой трое детей. Они учились в нашей советской школе. Вся моя семья добросовестно трудилась на Большетокмакском заводе «Красный прогресс».
- Как же отнеслись к вам оккупационные власти? Они же знали, что вы немец?
- Конечно, знали. Требовали активного сотрудничества [190] с ними. Когда же я отказался, исключили из списков фольксдойч, лишили всех привилегий, перестали выдавать продовольственный паек. На этом и ограничилось. Но могло быть и хуже.