Ближе к полудню я вышла на крыльцо постоять на солнце. Чудеса да и только: я полюбила жару, мощные, обжигающие лучи, придающие коже ни с чем не сравнимый аромат, притом что я никогда специально не загорала. Маша часто повторяла, что это преступление – не пользоваться тем, как легко и быстро я загораю, тогда как ей приходится тщательно беречь свою фарфоровую кожу. Я подкалывала ее, утверждая, что у меня совсем нет времени, я слишком много работаю. Она вспыхивала и каждый раз приказывала мне сделать перерыв. Если бы она была с нами, я бы не стояла сейчас на крыльце, а взяла бы ее под руку и потащила к ее любимым качелям, где она бы устроилась в тени, а я бы растянулась рядом с ней на траве. Она бы запрещала мне ложиться в траву, повторяя «Голубка, тебя кто-нибудь укусит!», а я бы отвечала «Не беспокойся, насекомые меня не любят!». Я посвятила ей эту маленькую передышку и оборвала несколько увядших лепестков с ее олеандров.
Во двор въехал автомобиль. Василий. Откуда он? Чем занимался, после того как покинул библиотеку? Я спустилась по ступенькам вниз. Он опять прятал глаза за темными стеклами очков, и угадать его настроение не было возможности. Он возводил барьер, удерживал дистанцию между собой и нами. Так не могло продолжаться. Если наши взаимоотношения не будут развиваться, я никогда не осмелюсь что-либо выспросить о его будущих планах. И в то же время могла ли я упрекнуть его за эту дистанцию? Я-то сама что сделала? Я его толком не встретила, избегала его, почти с ним не разговаривала. В его присутствии становилась холодной и молчаливой. Такой же нелюбезной и настороженной, как двадцать лет назад. Причем я – единственная, кто так себя вел: Шарль принимал его каждый вечер на кухне, приветливо улыбающаяся Амели при каждой встрече интересовалась, как у него дела. Оба они делали все, чтобы Василию было здесь хорошо. По крайней мере, до вчерашнего дня. Я же вела себя так, будто его не существует, потому что меня осаждали разного рода опасения и я боялась оказаться не на высоте. Стремясь продемонстрировать идеальное управление отелем, я постепенно утрачивала радость жизни и становилась высокомерной, что совершенно мне несвойственно. Машины похороны должны были хоть что-то изменить в наших отношениях. Он ведь мог не взять меня с собой вопреки Машиному желанию, и я бы никогда этого не узнала. Однако он выполнил свое обещание, хотя для него я была никем и он не обладал никакими конкретными доказательствами уз, соединявших меня с Машей. Он никогда не слышал, как его мать называла меня голубкой.
Так что не мне ли следует сделать первый шаг? Будь я на его месте – даже если оставить за скобками все мои страхи, – я чувствовала бы себя не слишком уютно, очутившись в доме родителей – умерших – после моего двадцатилетнего отсутствия. Меня бы более чем смутило, что какие-то чужие люди – а для него все мы были посторонними – управляют родительским отелем, в котором он вырос, и все, а особенно я, ведут себя здесь как в собственном доме. Такая «Дача» ему незнакома, и, наверное, по его ощущениям, он вроде как у себя и в то же время в непривычном месте. Его жизнь в определенном смысле изменилась гораздо сильнее нашей. Он так долго жил на другом конце света, в постоянной, как я полагала, суматохе, в окружении персонала, работающего под его началом. И вдруг очутился в деревне, которую не узнаёт, хотя он здесь родился и Прованс должен был так или иначе остаться у него в крови. Он прилетел один, с гробом матери, понимая, что в какой-то момент мы обрушим на него свои опасения за будущее и станем давить на него – мы выступим как сплоченная семья, тогда как ему не с кем даже поговорить. Накануне он топил свое горе в заначке отца. Его одиночество было полным, и я едва ли не впервые встретила более одинокого человека, чем я сама. Мне хватало проницательности, чтобы не хотеть оказаться на его месте.
Он направился ко мне:
– Здравствуй, Эрмина. Как дела?
– Все в порядке, сегодня утром довольно тихо.
Как всегда с момента его приезда, за словами вежливости последовало молчание. Я набралась сил и храбрости, чтобы растопить лед.
– Ты не говорил, сколько здесь пробудешь… Но… зачем тебе морочиться с арендой автомобиля… есть же машина Джо… и никто ею не пользуется.
Он покосился на гараж и криво усмехнулся:
– Неплохая идея.
– Подожди, сейчас принесу ключ.
Я поторопилась, пока он не передумал, и не успела представить себе, что почувствую, увидев его за рулем машины, с которой у меня столько всего связано.
Когда через несколько минут я вернулась, неся связку ключей, Василия во дворе не было. Он испарился. Я поискала его и услышала шум скользящей по рельсам большой деревянной двери гаража. Он уже был там, не стал терять время. Я подбежала к гаражу. Василий застыл на пороге, сдвинув на лоб темные очки, чтобы лучше вглядеться в полумрак мастерской Джо. Он тяжело дышал, и я не разобрала, борется ли он со слишком бурными эмоциями или же просто ошеломлен увиденным.