Он замолчал и удрученно посмотрел на меня. Он огорчался не из-за себя, а из-за меня, я это чувствовала.
– Самюэль? – жалобным голоском пропищала я.
Он кивнул:
– Самюэль… мой единственный друг. Которого я вскоре стал считать братом. Тебе не нужно объяснять, кто он и как был воспитан.
Жестко, без капли фантазии, вот как его воспитывали. Я не могла говорить и просто кивнула.
– Однако вопреки различиям в нашем воспитании и образе жизни, мы очень быстро нашли точки соприкосновения. Он был веселым, всегда готовым к любым проделкам. Его все радовало, и он философски воспринимал родительскую требовательность.
Василий рассказал, как распахнул перед Самюэлем двери «Дачи», а Джо и Маша приняли его как родного и покрывали перед родителями. А Эмма, несмотря на четырехлетнюю разницу в возрасте, повсюду следовала за приятелями. Джо и Маша не возражали, поскольку с этой парочкой Эмма была в безопасности. В моем мозгу мелькали разные картинки, и чаще всего в них фигурировал Александр, вылитый Самюэль в том возрасте, когда он познакомился с Василием.
– Мы вместе взрослели и открывали для себя жизнь: девушки, интрижки, попойки, драки. Никто никогда не видел нас поодиночке, друг без друга. Мы были как сиамские близнецы. За исключением высокого сезона, когда я вкалывал как псих здесь, а Самюэль работал садовником – уже тогда это было его страстью. Но даже это нас сближало. Нам было известно, что другие развлекаются, пока мы трудимся. Но нам было наплевать на других, потому что мы оба, и он и я, знали, чего хотим, и оба не сомневались, что делаем это ради нашего будущего, которое мысленно уже для себя выстроили. В этом смысле Самюэль добился своего, и я за него рад. У него все получилось. У него есть его оливковые деревья, его оливковое масло. Он мог часами рассказывать о своей мечте…
Грустная улыбка проступила на его лице, взгляд затуманился.
– А ты? – спросила я, хотя ответ был мне известен.
– Я… у меня была «Дача». Она была моей, для меня. Я буду владеть ею, когда родители покинут этот мир… Эмма никогда ее не хотела. Она ее, конечно, любила, но часто называла нас с мамой и папой сумасшедшими, вопила, что с нами нет никакого покоя. Это никак не было связано с ее слабым здоровьем, просто она мечтала о другом. Она очень рано расставила все точки над і, предупредив, чтобы мы не рассчитывали на ее работу в гостинице. Ей требовалась размеренная жизнь, как у всех, а главное, не как у нас.
Он засмеялся, заблудившись в своих воспоминаниях. Почему Джо и Маша никогда мне об этом не рассказывали? Еще одна загадка. Меня все сильнее трясло, я сжалась в комок, словно защищаясь от продолжения истории, о котором уже догадывалась. Но даже все понимая, я не могла в это поверить. Обман. Неужели все мои последние двадцать лет были сплошным обманом? Единственной правдой был стоящий напротив Василий, который, наконец-то заговорив, не собирался останавливаться. Он был весь в своей истории, в истории своей семьи. Я не отрывала от него глаз, он переходил от радостных воспоминаний о детстве, о взрослении рядом со своим лучшим другом Самюэлем – у меня это по-прежнему не укладывалось в голове – к отчаянию при мысли о том, что ему предстояло мне открыть. Сейчас подойдет черед катастрофы, которая неминуема.
– У меня было столько амбиций относительно «Дачи», – продолжал он, – что я прошел отбор в Школу гостиничного менеджмента Лозанны. Я метил высоко, чтобы отец мной гордился. Ты же знаешь, он никогда не учился в школе. Поэтому, до того как продолжить его дело здесь, я хотел предъявить ему нечто большее, чем аттестат о среднем образовании. Я усердно вкалывал в лозаннской Школе, да и развлекался тоже неслабо. Но главное, старался накопить как можно больше знаний, чтобы поднять «Дачу» на самый серьезный уровень. Сегодня для меня очевидно, что это смешно, что ей ничего больше не требуется… Она прекрасна такой, какая есть, а то, что ты делаешь, великолепно… Как только у меня появлялся хоть какой-то просвет в учебе, я приезжал сюда, потому что скучал по «Даче», по сестре, по родителям и Самюэлю. Эти четверо были моей жизнью. Я очень быстро заметил, что Самюэль все время проводит здесь, даже когда меня нет. Я попросил его заботиться об Эмме в мое отсутствие, и он с жаром это исполнял.
Василий замолчал и пристально посмотрел на меня. Он тянул с рассказом не ради создания напряжения, а чтобы пощадить меня. Я вытерла щеки, мокрые от беззвучных слез. С самого начала его истории, их общей истории, мои последние ориентиры рушились один за другим, и я догадалась, за которым сейчас очередь. Почему от меня всё скрывали? Почему никто не счел нужным рассказать мне о том, что всех их связывало? Я должна была задавать больше вопросов. Зачем я так скрупулезно соблюдала табу, окружавшее Эмму? Почему я ни разу не попыталась выяснить причину отчуждения между Самюэлем, с одной стороны, и Джо и Машей – с другой? Неужели я почуяла нечто, чего не смогу принять? Чего не вынесу? Неужели мне запрещал расспрашивать инстинкт самосохранения?