На самый его краешек. И чинно сложила руки на коленях. Я ощущала себя как ученица в кабинете директора. Но я, или она, эта ученица, или мы, словом… мы были влюблены в Марселя обе. И робели. Я легонько тряхнула головой. Не хватало еще раздваиваться…
Марсель вертел в руках очки. Я смотрела на его руки.
– Что ж, – тихо сказал он, и снова замолчал, поигрывая очками.
– Что у тебя со зрением? – осторожно спросила я.
– Что? – как-то даже испугался Марсель и отбросил очки от себя подальше.
Мы на некоторое время снова замолчали. Мы взирали на его очки. Что за наказание… Наконец, Марсель сказал тихо, еле слышно:
– Со зрением у меня все в порядке. Это очки без диоптрий. Для солидности. Я привык к ним… Когда… когда нужно вести серьезный разговор… Извини…
Я заерзала на стуле. Марсель же отвернулся и стал смотреть в окно. Жалюзи были спущены лишь наполовину, открывая вид на улицу. Ничего интересного там не было. Темно и фонари. Я знала, что под окнами расположена парковка. Но никакого шума в комнате не было. Окно было плотно закрыто.
– Что случилось? В конце концов? – вдруг рассердилась я.
Марсель не вздрогнул и не оторвался от созерцания окна. Он монотонно заговорил:
– Перед тем, как уехать, сюда пришел твой муж. Чтобы поговорить о тебе. Он попросил меня заботиться о тебе. Поговорить с тобой. О твоей дальнейшей жизни. Виктор очень тебя любит. Поэтому я понимаю его беспокойство.
– Что за черт? – занервничала я. – Говори толком, не тяни.
– Хорошо.
Марсель коротко кивнул, сделал резкий выдох, как перед прыжком с высоты в холодную воду, и произнес, четко проговаривая каждое слово:
– Виктор просил узнать, почему ты не хочешь иметь детей.
На некоторое время мы опять продолжили играть в молчанку. Марсель напряженно смотрел в окно, я – на него.
– Что? – тихо переспросила я, чтобы как-то отреагировать и заполнить паузу.
Тишина буквально резала уши. Вот ведь как бывает. Хотя, казалось бы, – тиши-на…
– Ты все понимаешь, Лиза. Я всего лишь посредник.
Наконец, Марсель перестал лицезреть окно и уперся в меня тяжелым взглядом. Я поежилась.
– Виктор думает, что ты либо не можешь иметь детей и боишься ему об этом сказать, либо у тебя с этим связана какая-то травма. Физиологическая. Или психологическая. Или ты просто не любишь детей. Он очень этим взволнован. Он хочет детей. От тебя.
Я икнула от неожиданности.
– С ума сойти, – пробормотала я. – А Виктор не мог поговорить об этом со мной?
– Он с тобой говорил об этом не один раз. И каждый раз ты увиливаешь.
– Что за черт? – взорвалась я, привстав на стуле и перегнувшись через стол к Марселю. – Что ты тут из себя строишь? Ты-то меня знаешь! Или нет?
– Виктор согласен воспитать приемных, если ты не можешь родить. Он готов на это и даже не считает это жертвой.
– Черт, – опять процедила я, плюхнувшись на стул. – Ничего не понимаю…
– Твой муж тоже, – кивнул Марсель. – Говорит, ты постоянно отнекиваешься. Хотя вот уже захотела свой дом. Семью. А детей – нет. Виктор боится, что ты просто не хочешь детей от него.
– Что? – шепотом спросила я в ужасе.
– Ты сама знаешь. – Марсель пристально посмотрел в мои глаза. – Ты ведь знаешь?
– Не думала, что Виктор такой проницательный, – медленно произнесла я.
– Он очень хороший, твой муж.
– Да, знаю.
– Тебе здорово с ним повезло.
– Думаешь? – спросила я с вызовом.
– Не понимаю… Что-то не так?
Меня эта ситуация просто выводила из себя, выворачивала наизнанку. Больше всего бесило бесстрастное лицо Марселя, его правильные слова, эта его церковная роба, я просто ненавидела сейчас Марселя.
– Нет, так, – хмыкнула я. – Виктор зануда. Он слишком серьезен. Он не любит искусство, небо и звезды. Его не интересует природа. Нам не о чем разговаривать, когда мы остаемся наедине, если только о делах. Мне надоело. Понимаешь? Я ухожу от Виктора. И я решила это еще до того, как Виктор уехал. Ничего мне не сказав. Ты опоздал. Вы оба опоздали.
Все это я произнесла как на едином дыхании, ледяным тоном, а после окатила Марселя презрительным взглядом.
– Вот как…
Только и сказал он. Меня перекосило. Боюсь, не только внутренне, но и внешне это было прекрасно видно, в то время, как Марсель держал и лицо и вообще – марку. Не знаю, почему я так цеплялась за эти детали и почему они так нервировали меня.
– Странно, что он затеял этот разговор с тобой. – Продолжила я наступление. Мне хотелось пройтись по Марселю и немного потоптаться на его очках. – Ты меня не проймешь, господин священник. Кстати, что это за исповедальня, на нее не похожая? Где эта… ммм… хрень… похожая на кабинку лифта? С одной стороны которой находится грешник, а с другой – священник, отпускающий грехи? А?