Второй, помоложе, но с лицом, изъеденным оспой, хищно щурился. Его зубы, желтые от табака, обнажились в усмешке, когда я попыталась ударить его каблуком. В ухе поблескивала серебряная серьга-череп — безвкусный трофей, словно сорванный с убитого врага. Он молчал, но его пальцы, обхватившие мое запястье, говорили за него: ногти впивались в вены, оставляя синеватые лунки.
Они двигались синхронно, как части одной машины: шаг в шаг, дыхание в унисон. Черные оксфорды с шипами на подошвах глухо стучали по асфальту, дробя опавшие листья. Их костюмы, хоть и одинаковые, хранили следы прошлых «рабочих дней»: на локте левого виднелось пятно, похожее на ржавчину, а на лацкане правого — дырочка от сигареты.
— Не дёргайся, — проворчал тот, что с оспинами, голосом, напоминающим скрип несмазанных петель. — Себе дороже.
Я выгнулась дугой, пытаясь укусить руку с татуировкой, но он лишь глубже вдавил пальцы в мышцы предплечья. Боль пронзила тело, как удар током. Они потащили меня к лимузину, их тени сливались с черным лаком машины, будто они были ее продолжением — бездушными деталями механизма.
— Лев заплатит вам гроши! — выкрикнула я, цепляясь взглядом за окно отеля, где я проводила все своё детство и юность.
Шрам через бровь наконец повернул голову. Его губы дрогнули в подобии улыбки:
— Нам уже заплатили.
Их хватка стала еще жестче. Они швырнули меня внутрь лимузина, предварительно открыв дверь, как мешок с песком, и в последний момент я успела заметить, как второй амбал поправил галстук с безжизненной аккуратностью палача, готовящего петлю.
— Я докажу свою невиновность! — мой крик разорвал тишину, эхо отскочило от кирпичных стен отеля «Эдем», где я выросла. Его золотые вывески, выцветшие от времени, мерцали в темноте, словно насмехаясь.
Дверь лимузина захлопнулась с глухим стуком, отрезав меня от прошлого. Салон пах кожей и лавандовым освежителем — запах, который раньше успокаивал, теперь вызывал тошноту. Я металась по холодному кожаному сиденью, скребя ногтями по бархатной обивке двери. Где-то там должна быть ручка... Но вместо нее — гладкая поверхность, словно двери никогда и не открывались.
Мотор заурчал, вибрация прошла через сиденье, заставив сжаться сердце. Через зеркало заднего вида я поймала взгляд Льва. Он стоял на ступенях, руки в карманах дорогого пальто, улыбка застыла, как ледяная скульптура. Его глаза, холодные и узкие, будто просверливали стекло, хотя он не мог меня видеть. Но я чувствовала — его торжество, его уверенность, что наследство «безумной племянницы» теперь в его кармане.
— Тебе конец, ублюдок, — прошипела я, но лимузин уже скользнул в ночь, увозя меня в неизвестность.
Салонное освещение, тускло-желтое, подчеркивало мою бледность в зеркале. Я вжалась в кресло, пытаясь заглушить стук сердца в висках. Ладони скользили по барьеру из матового стекла, отделявшего меня от водителя. Его силуэт, расплывчатый за перегородкой, казался безликой тенью.
— Выпустите меня! — голос сорвался на хрип.
— Извините, не положено, — ответил он, будто комментировал погоду. В его интонации не было злобы — только усталая рутина.
— Меня подставили, я не сумасшедшая!
Тишина повисла в салоне, густая и тягучая, как смола. Ее можно было потрогать — она обволакивала горло, проникала в уши, заглушая даже стук собственного сердца. Лишь тиканье часов на приборной панели, настойчивое и мерзкое, резало эту паутину молчания. Потом он вздохнул. Не просто выдохнул воздух — это был звук, полный усталости мира: долгий, хрипловатый, с легким присвистом на конце, будто в его груди застрял осколок давней пули.
Обивка сиденья хрустнула — не просто скрип кожи, а именно хруст, словно под материалом ломались кости. Он повернулся медленно, с театральной неспешностью палача, любящего растягивать момент. Через матовое стекло перегородки я увидела его профиль: молодое, подтянутое лицо, волосы цвета пепла, нос с горбинкой, будто сломанный в драке и так и не заживший правильно. Его глаза, тусклые, как потухшие угли, скользнули по мне, но не встретились с моим взглядом — будто я была пятном на стекле, которое надо стереть.