«Я что, каким-то образом попала в завязку порно?» — я незаметно закатила глаза. И удивилась, поймав то же движение глазами, которое сделал врач. Я сдержала легкую ухмылку, Лев покачал головой, однако наши переглядки заметила медсестра. Соня, как было написано на бейджике. Боже, даже не «Софья»… Она громко шлепнула карточкой об стойку и обвела нас недовольными взглядами:
— Пожалуйста, Лев Константинович… Ваша подпись здесь и здесь, как обычно… — ревнивый взгляд на меня, поджатые губки. Ох, надо теперь повнимательнее смотреть за едой, которую мне тут будут подавать. Эти медики наверняка знают пару-тройку интересных рецептов «коктейлей» из лекарств, которые мне не захочется испытывать на себе. Софья меж тем обиженно протянула:
— Лев Константинович, только Вы обязательно расскажите вашим пациенткам, что есть определенные часы, когда они могут разгуливать по коридорам, и что все разговоры…
— Софья Кирилловна! — словно топором обрубил Лев. — Достаточно.
Через несколько минут доктор распахнул передо мной неприметную светло-зеленую дверь.
— Мерзкий цвет… — пробормотала я, делая шаг внутрь. Тут же меня как током дернуло, в голове всплыли кадры из разных просмотренных фильмов, где пациентов психбольниц закрывали на замки в палатах-клетках, и я инстинктивно качнулась назад, желая выйти в менее давящий на психику коридор. И уперлась спиной в крепкую грудь Льва. Я замерла, словно маятник, который качнулся… и застрял навечно в верхней точке. Над ухом послышался вкрадчивый голос:
— Проходите в палату, не стесняйтесь.
Я вздрогнула и стряхнула оцепенение. Ну, что ж… Комнатка была небольшой, но уютной. Примерно так в «Эклипсе» выглядели комнаты прислуги, в которых они могли жить по желанию. Так что это либо уничижительная отсылка от дяди, либо просто кто-то постарался воссоздать ощущение дома – ковры, небольшой телевизор, цветы в горшках, мягкие тапочки. Два варианта с совершенно полярным подтекстом.
Я прошлась по палате, провела пальцами по гладко отполированной столешнице, потрогала лист растения, отметив, что оно не искусственное, и обернулась ко Льву, наблюдавшему за мной от двери:
— И где окно? Тут словно клетка…
— Так вот же оно… — Лев обеспокоенно нахмурился и кивком головы указал на стену.
На стене висел только небольшой постер неестественно счастливой семьи со звериными оскалами. Видимо, кто-то считает, что так выглядят счастливые улыбки. Я неуверенно прошлась до постера и на всякий случай заглянула за него. Сзади послышался тихий смех, и я резко развернулась:
— Смешно, считаете? Вы сами сколько готовы провести в комнате без естественного света?
— А сколько платят? — Прищурился Лев.
— Смейтесь, смейтесь… Вас я тоже внесу в свой черный список перед побегом.
Врач усмехнулся, а затем прошел внутрь палаты и аккуратно прикрыл за собой дверь. Его острый взгляд впился в мое лицо:
— Виктория Дмитриевна, позволите, поговорим о теме, отвлеченной от лечения?
— Допустим, — осторожно разрешила я, отходя на несколько шагов и держа мужчину в поле зрения.
Лев не обратил внимания на мою стойку пантеры, готовой к нападению, он просто стянул белый халат и уселся на мою койку. Его мощные руки были сплошь затянуты темной вязью татуировок, кое-где взрезанной белесыми шрамами. Лев провел рукой по волосам и уверенно обратился ко мне:
— У Вас непростая ситуация, знаю. В жизни вообще редко бывает «просто». Но что я, как врач, могу сказать точно, так это то, что, не обеспечив базовые потребности, вы не решите более сложных проблем. Вы наверняка будете продумывать план побега, но подумайте вот о чем… Ваши карты заблокированы. В газетах – фотографии Вашего лица с подписью: «Убийца!», «Неуравновешенная!». Ну, и вряд ли с прошлым стилем жизни у Вас были настоящие друзья. Вывод? Идти просто некуда. А здесь есть как минимум кровать и теплая еда.
— И странный врач, — недовольно добавила я.
— Мы тут все-е со стра-анностями, — пугающе протянул он, и усмехнулся.
В его улыбке не было издевательства. Только… Тепло? Желание помочь? Ну, конечно… Но зерно истины в его словах я нашла. Я могу остаться здесь и продумать план, пока не пойму, что делать дальше. Опять же, в этой клинике, судя по всему, крутятся дядины грязные делишки, и я могла бы разузнать об этом побольше. Чтобы в следующий раз перед обличающими вспышками камер оказался конверт куда более страшный, унизительный, кровавый и уничтожающий. О, это должно быть грандиозно! Мое лицо исказил зловещий оскал, невидящие глаза хищно сощурились, и Лев неловко кашлянул: